“Чужие дневники | Выдуманные истории”

Москва, 3 июня 1893 года Сообщение поступило в штаб в 22:17: “Под мостом у Сыромятников обнаружен человек. В состоянии шока. При нём — инструмент.” Ломов выезжает немедленно. Он сидел на бетонной опоре, руки в крови, взгляд — в никуда. — Это вы — Павел Ефимов? Кивок. Молчит. Потом — выдавливает: — Я не хотел. Я… просто не мог больше ждать. Ломов присаживается рядом. — Ты знал, что она не твоя. — Знал. Но он… профессор… он думал, что она — его. Я видел. Я слушал. Я делал. Инструмент — по его чертежу...

Москва, 2 июня 1893 года В деле Марии Бехтеревой появляется новый документ: — расписка об оказании редакторских услуг на фабрике “Восточная типография”, что в Замоскворечье. Время — за два дня до смерти. Темы переводов: научные статьи по физиологии и измерительной технике. Ломов едет туда. Фабрика — большая, но пыльная. Бумажный запах, чернила, под, старое железо. Мастер смены — тихий, с потертым воротником. — Да, была. Спокойная. Молча работала. Писала. Редактировала. Умная. Не кокетничала. — Контактировала с кем-то особенно? — Почти нет...

Москва, 1 июня 1893 года Профессор Оленин пришёл на допрос с видом человека, которого всё это глубоко раздражает. Высокий. В дорогом пальто. Пальцы длинные, нервные. Запах — табак и что-то аптечное. — Вы знали Марию Бехтереву? — Конечно. Она — моя студентка. — Она была вашей любимицей? — Нет. Она была способной. Но — трудной. Не искала поддержки. — Вы ужинали с ней? — Обедал. Она просила поговорить. — Вы что-то передавали ей? — Нет. Ни письма, ни предметов. — Почему тогда она после разговора сидела в одиночестве и не ела? — Спросите у неё...

Москва, 31 мая 1893 года Кафе стояло на краю дороги, будто случайно забыто между станцией и скотным двором. Три окна, темный деревянный фасад, вывеска полустертая. Внутри — тепло, тесно, пахнет хлебом и мясом, и под этим — лёгкий запах железа. Ломов вошёл в 14:05 — ровно в то время, когда Мария входила сюда три дня назад. Официант, сутулый и нервный, вытер руки фартуком. — Добрый день, господин… — Ломов. Сыск. — Про девушку? Ломов кивнул. — Я не знал, что она студентка. Они у нас бывают, но редко...

Москва, май 1893 года Тело обнаружили в пригородном лесу, недалеко от станции “Владыкино”. Мария Бехтерева. 22 года. Студентка Императорского университета, факультет словесности. Обнаружена местной девочкой, собиравшей цветы. Девочка вернулась домой молча, легла на печь — и больше не заговорила до вечера. На теле Марии — странные следы. Две узкие параллельные гематомы: Как будто кто-то схватил её каким-то особым инструментом. Не палкой. Не рукой. Что-то тонкое, плоское и жесткое. И без следов борьбы...

Москва, 30 апреля 1893 года Маргарита вернулась утром. Одна. Без охраны. Без слёз. — Ты не представляешь, как долго я шла, — сказала она. — Где ты была? — В тишине. Она принесла письмо. Свёрнутое аккуратно, перевязанное чёрной нитью. “Ты не обязан понимать. Но ты обязан слышать. Те, кто исчезли, не бежали. Они отказывались от чужого выбора. Мы — не секта. Не убийцы. Мы только спрашиваем. А иногда… ждём ответа молча. Если ты хочешь — вступи. Не для власти. Не для мести. А чтобы хотя бы раз в жизни кто-то мог сказать: «Нет» — без последствий...

Дача под Мытищами, 29 апреля 1893 года Дом, где умерла Лидия Рогова, стоял в роще. Серый. Сломанный, но не мертвый. Калитка скрипнула, будто вздохнула. Сад — дикий. Окна — плотно закрыты. Внутри пахло старым деревом, лекарствами и чем-то ещё. Ожиданием. На втором этаже — спальня. В углу — зеркало. Другое. Уже не то. Но похожее. На его стекле — надпись, будто выцарапана гвоздём: “Пятеро были. Одна осталась. Она — выбрала.” В соседней комнате — человек. Женщина. Тихая. Седая. Но — живая. — Вы Лидия Рогова? — Когда-то...

Москва, 28 апреля 1893 года Дом врача Данила Петровича Рейхмана стоял на окраине, за Яузой. С тех пор как клинику закрыли, дом пустовал. Но замки — целы. Шторы — плотно затянуты. Как будто кто-то хотел, чтобы дом остался забытым, но не тронутым. Дворник сказал: — Иногда свет бывает. Вверху. Хотя никто не живёт. Пыль не везде. В кабинете — чисто. На столе — ничего. На стене — зеркало. Оно не отражало. Совсем. Ломов встал перед ним — и не увидел себя. Зато увидел чью-то руку, едва заметную в глубине стекла...

Москва, 27 апреля 1893 года Именно здесь умерла первая невеста — Екатерина Мещерская. Ломов приехал без формы. Просто человек, пришедший в гости к горю. Семья уехала. Дом закрыт. Но прислуга впустила. Уважительно. С тревогой. Комната не тронута. Всё, как было. Платье — на манекене. Цветы — засохли. И зеркало — то самое. Он перевернул раму. На дереве — вырезанные буквы, почти незаметные: “27.VIII.1887 — D.P.” Ломов записал. Позже в архиве нашёл: в тот день в Петербурге была закрыта первая женская психиатрическая клиника...

На третий день пути Алексей понял, что компас врёт. Стрелка крутилась, как бешеная, и не желала указывать на север. Он стоял посреди трясины, где мох глотал шаги, а туман обвивался вокруг ног, словно что-то живое. Болото называли Мертвым зеркалом. Старожилы говорили, что еще при царе в этих местах терялись обозы, а один отряд белых солдат пропал без следа. Говорили — не дожили до весны. А может, не захотели дожить. С болотом шутки плохи. Алексей не верил в сказки. Он был биологом, искал редкие растения, занесённые в Красную книгу...

Москва, 26 апреля 1893 года В тот день не было ни крика, ни шума. Просто не стало Аделины Штольц. Невесты. Наследницы пивоварни. Любимицы клуба, ученицы итальянского педагога, владевшей французским, вальсом и акварелью. Она ушла в комнату после завтрака. Открыла окно. Присела у зеркала. И исчезла. Комната — нетронута. Платье — развешено. На зеркале — отпечаток. Чёткий. В углу. Улыбка. Как будто кто-то приложил рот изнутри. Ломов приехал через час. Поднялся наверх. Зеркало стояло так же, как и в доме Сологубов...

Москва, 24 апреля 1893 года — Её зовут Маргарита Сологуб, — сказал полицмейстер, глядя в бумаги. — Наследница пароходной конторы. Двадцать один год. Готовится к браку с офицером флота. Жених уехал на учения. На две недели. Слухи — она его не любит. Мать — одержима свадьбой. — И вы хотите… — Чтобы ты стал альтернативой. Неофициально. Пока как “вежливый кавалер”. Но при этом — получить приглашение в Клуб. И попасть в круг. — А если жених вернется? — Надеемся, что ты его переживешь. Дом Сологубов — просторный, с колоннами, с паркетом, сверкающим, как лёд...