Женщины в спорах | Анна Ковалёва

Сижу на краешке дивана, смотрю на свои руки. Ногти обгрызаны до мяса — вредная привычка, от которой никак не избавлюсь. Особенно когда нервничаю. А сейчас я очень нервничаю. Потому что через час приедет мама с машиной. Заберёт меня отсюда. Из этой квартиры, где я прожила два с половиной года. Где на кухонной плитке до сих пор пятно от борща, который я как-то умудрилась пролить. Где в ванной висит его халат — синий, потрёпанный, пахнет его гелем для душа. Мама вчера по телефону спросила прямо: «Из-за измены?» Я ответила: «Нет»...

Любовь не умерла сразу. Она умерла в тот момент, когда он соврал. Навсегда. Сижу на кухне, смотрю в окно. Кофе остыл, но мне всё равно. Пью холодный, даже не замечаю вкуса. Телефон лежит экраном вниз — боюсь, что он напишет. Или наоборот, боюсь, что не напишет. Сама не знаю уже. — Ты его любила? — спросила подруга вчера. — Да. Пока он не выбрал ложь. Пять лет вместе. Закончилось за пару минут. Познакомились в книжном. Стояли у одной полки, потянулись за одной книгой. Банально, знаю. Но так и было...

Стою у окна, смотрю, как он садится в машину. Заводит мотор. Уезжает. Раньше в такие моменты я выбегала на лестничную площадку. Босиком. Кричала: «Подожди!» Сейчас просто закрыла штору. Всё. Обычное кафе возле метро. Я сидела с ноутбуком, допивала остывший капучино. Он подсел за соседний столик, минут пять молчал, потом спросил: — А что, тут wifi ловит нормально? Я кивнула. Он улыбнулся. Познакомились. Первое свидание было через три дня. Кино, потом пицца в забегаловке на углу. Говорили до двух ночи...

Свекровь названивает каждый вечер. Мама приезжала вчера — сидела на моей продавленной кушетке, качала головой. Подруга Ленка в вацапе строчит: «Марин, ну куда ты денешься одна с ребёнком?» Все уверены — через месяц вернусь. Попрошу прощения. Опущу глаза. Не вернусь. Сижу, пью чай из кружки с отбитой ручкой — в съёмной однушке посуда досталась хозяйская, старая. За окном уже темно, хотя только шесть вечера. Декабрь. Машка в комнате мультик смотрит — в школу завтра, но домашку она уже сделала. Телефон опять завибрировал...

Сижу на кухне, пью остывший чай. За окном темнеет, хотя только шесть вечера. Ноябрь, короткие дни. Телефон лежит на столе. Экран светится. Лизкино сообщение: «Миль, я в «Шоколаднице» на Тверской. Твой Димка тут. С какой-то рыжей. Они сидят у окна, болтают. Что делать, писать или нет? Блин, не знаю, как сказать...» Потом фотка. Размытая, через стекло витрины. Но его узнаю сразу. Серая толстовка, которую я ему на день рождения подарила. Сидит, облокотившись на стол. Напротив — она. Волосы рыжие, распущенные...

Сижу на кухне, смотрю в телефон. Уже час. Игорь обещал быть в девять, сейчас половина двенадцатого. Написала ему три раза — прочитано, но не отвечает. Налила себе чай. Потом вылила — он успел остыть, пока я ждала ответа. На столе царапина. Игорь год назад поставил горячую сковородку прямо на дерево. Я тогда попросила так не делать. Он кивнул и через неделю сделал то же самое. Я уже не говорила ничего. Вообще последнее время я многое не говорю. Дверь хлопнула — он пришёл. — Где была? — спросил, даже не здороваясь...

Стою у окна, смотрю на дождь. Дима сидит на диване, молчит. Уже минут пять молчит. Потом: — Лен, ну дай мне шанс. Один. Последний. Разворачиваюсь. Он сидит сгорбившись, руки на коленях, смотрит в пол. Жалкий какой-то. Раньше бы сердце сжалось — сейчас ничего. — Зачем? — Как зачем? Мы три года вместе были! — Были, — киваю. — Прошедшее время. Он вскакивает, шагает по комнате. Нервничает. Пальцами по столешнице барабанит — эта его привычка, когда волнуется. — Я ошибся, понимаю. Но это же не значит, что всё кончено? Люди прощают...

Сижу на подоконнике, смотрю на двор. Машины въезжают, выезжают. Кто-то из соседей тащит пакеты из магазина. Жизнь идёт как обычно. А у меня коробки по всей квартире. Завтра грузчики приедут. Три года здесь прожила. Думала — навсегда. Ну или хотя бы надолго. Не срослось. Димку я встретила у Ленки на дне рождения. Сидели на кухне, разговорились про машины — у меня тогда права только получила, боялась ездить. Он рассказывал, как сам первый раз за рулём чуть в столб не въехал. Посмеялись. Он телефон попросил...

Он вернулся через год. Стоял у подъезда, жевал жвачку, переминался с ноги на ногу. Я увидела его, когда выходила из маршрутки. Секунду замерла — не от волнения, а от неожиданности. Как когда встречаешь бывшего одноклассника и не сразу вспоминаешь имя. Подошла, кивнула: — Привет. Он выдохнул, видимо, ждал другой реакции: — Привет. Ты... хорошо выглядишь. — Спасибо. Ты зачем пришёл? Прямо, без прелюдий. Год назад я бы ещё полчаса ходила вокруг да около, боясь неловкости. Но время научило резать сразу...

Лена поставила передо мной чашку с чаем. Я смотрела, как идёт пар, и думала — надо бы сказать спасибо. Но язык не слушался. — Лизк, ты хоть что-нибудь скажи, — Светка сидела напротив, грызла ноготь. Привычка у неё такая, когда нервничает. — Что говорить-то? — Ну... как ты? Что чувствуешь? Я пожала плечами. Честно — не знала. Внутри была какая-то пустота. Не боль даже. Просто ничего. — Завтра пойду подавать на развод, — произнесла я. Голос прозвучал чужим. Ровным. Будто я про погоду говорю. Лена...

Галина Петровна стояла в дверях и теребила край фартука. Тот самый, в синих цветочках — я ей на прошлый Новый год подарила. — Входи хоть, Лен. Чаю попьём. — Не надо, — я прислонила к стене сумку с детскими книжками. — Я только за вещами. Она отвернулась, пошла на кухню. Я прошла в Денискину комнату. Пахло его одеколоном. На тумбочке — фотография: мы с ним на море, Маше года три, она между нами стоит, смеётся. Я быстро запихнула рамку в сумку, чтобы не смотреть. — Всё-таки зайди, — крикнула Галина Петровна из кухни...

Стою у окна, смотрю на дождь. Макс за спиной сидит, молчит. Уже полчаса сидит. Ждёт, наверное, когда я заору или что-нибудь брошу в него. Но не хочется. Устала. — Лен, ну давай хоть поговорим нормально, — голос у него сиплый. Оборачиваюсь. Он в том дурацком свитере, который я ему на Новый год подарила. Рукава растянулись уже, но он всё носит. — О чём говорить-то? Села напротив. Между нами стол. Кружки с недопитым чаем. Его сигареты, хотя он вроде бросал месяц назад. — Я не хотел так, — говорит. Киваю...