Айрина Лис

Я всегда знала, что меня убьёт работа. Вопрос был только в том, каким именно способом. Вариантов накопилось предостаточно за двенадцать лет беспорочной службы в «Скрепке-Супер» — сети магазинов канцтоваров, где слово «супер» относилось исключительно к ценам, и не в лучшую сторону. Вариант первый: инфаркт от криков начальника. Алексей Петрович, наш гений управления, умел орать так, что у секретарши Леночки выпадали контактные линзы, а у принтера случался нервный срыв. Принтер, кстати, был моим личным врагом...

Глубокая, промозглая ночь облепила Заповедник Сказочный Лес, как мокрая простыня. Бабье лето, которое обещало быть золотым и тёплым, безнадёжно испортилось ещё на прошлой неделе — кто-то из молодых леших перестарался с заклинанием осеннего равновесия, и теперь ветер выл так, словно у него болели все зубы сразу. Избушка на курьих ножках стояла на самой опушке Гнилой балки, нервно перебирая пальцами-когтями по мокрой земле. Её звали Изольда Андреевна, и она пребывала в скверном расположении духа. Во-первых, у неё разболелись суставы — куриный артрит, знаете ли, штука серьёзная...

Запах здесь стоял такой, что даже крысы, обитавшие в этом лабиринте ржавых труб и осыпавшейся штукатурки, предпочитали дышать через раз. Смесь вековой сырости, кошачьей мочи, мазута и чего-то сладковато-гнилостного, напоминающего о забытом в кармане куртки бутерброде месячной давности, въелась в стены этого подвала намертво. Казалось, если взять кирку и отбить штукатурку, под ней окажется не бетон, а спрессованный за десятилетия концентрат этого амбре. Зинаида Павловна Корабль, для друзей — Зипа,...

Запах мокрого асфальта смешивался с горечью кофе, который уже три часа стоял в пластиковом стаканчике. Алина Серова сидела в своем кресле, которое помнило задницы десятков риелторов до нее и, судя по скрипу, не собиралось умирать в одиночестве, и смотрела, как по стеклу офиса ползут капли дождя. За ними, в мутной мгле вечерней Москвы, угасали огни рекламных вывесок, превращая проспект Мира в реку расплавленного золота и гудрона. В офисе было тихо. Коллеги разбежались еще в шесть, как тараканы при...

Пролог. Запах дыма был первым, что она почувствовала. Он вполз в детскую незаметно, как вор, сначала просто тонкой ниточкой, которую можно было спутать с запахом тлеющих углей в камине в гостиной этажом ниже. Ариане было одиннадцать лет, и она уже знала, что дым — это не всегда плохо. Дым — это тепло, это ужин, это папины сигары после обеда. Но этот дым пах иначе. Горько. Тревожно. Смертью. Она отложила книгу — «Приключения барона Мюнхгаузена», с картинками, мама подарила на прошлое Рождество — и села на кровати, прислушиваясь...

Дождь барабанил по лобовому стеклу «Феррари» так, словно пытался достучаться до моей совести. Глупая мысль. Совесть — это роскошь, которую я оставила там же, где и свою девичью фамилию — в грязном трейлерном парке на окраине Невады, где я выросла. «Вивьен, твою мать, ты хоть понимаешь, что говоришь?» Голос Джеффри всё еще стоял в ушах. Этот его противный, срывающийся на фальцет тон, когда он злится. Для банкира с Уолл-стрит он слишком легко терял контроль. Я всегда это знала. Знала и пользовалась...

Воздух плавился. Честное слово, я никогда не понимала выражения «пекло, как в аду», пока в это самое пекло не угодила. Июль в этом году выдался настолько мерзким, что даже комары дохли на лету, не долетев до жертвы. Город задыхался в смоговой шапке, асфальт пузырился, и единственным спасением были открытые настежь окна в студии, но кондиционер сдох ещё в прошлую пятницу, а денег на новый, как всегда, не было. — Алиса, ты просто обязана! — голос Ленки, моей подруги и по совместительству администратора группы «Хмурые еноты», до сих пор сверлил в висках...

1998 год В то лето трава у дома стояла по пояс, и пахло от нее не сеном, а зеленой, злой жизнью. Она росла не по дням, а по часам, как будто земля под ней была жирная от чьих-то старых тайн. Стебли — сочные, упругие, с острыми краями — резали голые ноги Демида, оставляя на коже тонкие белые полосы, которые потом, когда он бегал, щипало от пота, и казалось, что сама трава злится и хочет его удержать. Демиду было семь. Трава доставала ему до подбородка, когда он садился на корточки в джунглях подорожника, чтобы запустить машинку...

…Я никогда не любила запах мокрой шерсти. Даже сейчас, когда мне восемнадцать, если в таверну заходит промокший путник и стряхивает капли на пол, у меня внутри все сжимается. Глупо, да? Войну пережила, по крышам от стражников бегала, а тут — баранья шапка, и сердце в пятки. Но тогда, десять лет назад, я любила этот запах. Потому что он означал папу. Он возвращался с вечернего объезда, мокрый до нитки, пахло от него мокрой овчиной, лошадиным потом и той особенной мужской надежностью, от которой даже в самую промозглую ночь становилось тепло...

Опаздываю. Нет, не просто опаздываю — я мчусь на всех парах к очередному фиаско. Сначала я умудрилась не услышать будильник. Потом услышала, но решила, что «еще пять минуточек» — это отличная стратегия. Еще через сорок минут реальность настигла меня с жестокостью налоговой инспекции. Я вскочила с кровати, запуталась в одеяле и с треском впечаталась в шкаф. Отличное начало дня! — Барбарис, какого черта я опять опаздываю?! — простонала я, отползая от шкафа. Мой кот, величественный и абсолютно невозмутимый, сидел на комоде и смотрел на меня с выражением «сама виновата, но страдай, это забавно»...