Варя Шелест. Рассказы

«Мамочка, смотри, какого снеговика мы с папой слепили!» — Димка тянет меня к окну, прыгая от нетерпения. И правда — во дворе красуется настоящее чудо: круглый, основательный, с морковкой вместо носа и старой папиной шапкой на макушке. Андрей стоит рядом, отряхивая перчатки от снега, и улыбается — так тепло и открыто, что сердце щемит от нежности. «Настоящий шедевр!» — восхищаюсь я, обнимая сына за плечи. Ему шесть, и он обожает зиму за возможность лепить снеговиков с папой. Не удерживаюсь — выхватываю телефон, фотографирую эту идиллию: Андрей, Димка и их творение...

— Маш, — голос в трубке был тихим, непривычно глухим, — я тут... короче, развожусь. Когда Костя позвонил, Мария готовила ужин. Нарезала овощи для рагу, слушала школьные новости сына, одним ухом ловила шум телевизора из комнаты — привычная суета вторника, ничего особенного. Нож застыл над помидором. Костя — самый надёжный, самый семейный человек из всех, кого она знала. Вместе выросли в одном дворе, дружили с песочницы, потом разъехались по разным районам, но связь не теряли. — Что значит «разводишься»? — Мария отложила нож, вытерла руки о полотенце...

Телефонный звонок раздался так внезапно, что Тамара вздрогнула, расплескав кофе на журнальный столик. Она покосилась на экран — номер больницы. Сердце сжалось, но не от страха за Вадима. От страха перед выбором, который ей предстояло сделать. Двадцать три года брака пронеслись перед глазами, как кадры старой киноленты. Первая встреча — молодой успешный бизнесмен, ослепительная улыбка, цветы каждый день. Потом свадьба, первый ребенок, второй, третий, четвертый... И слова, которые она помнила до сих пор: — Зачем тебе работать? Я прекрасно зарабатываю...

Голос Глеба раздражал как звук терки по стеклу — он пилил и пилил, не останавливаясь ни на секунду. Ирина сидела за кухонным столом, автоматически помешивая остывший чай, хотя сахар давно растворился. Ей казалось, что этот сахар — единственное, что растворилось в её жизни без следа. Всё остальное оставляло осадок. — Ты хоть раз можешь приготовить нормальный ужин? Я, между прочим, не на заводе работаю! А с людьми. У меня деловой обед сорвался. Из-за изжоги после твоей стряпни, — Глеб расхаживал по кухне...

Время превращает живое в пыль. Отношения. Любовь. Радость. Детская распашонка, что лежит в ящике комода. Пять лет я не могу её выбросить. Пять лет Артём злится на меня за это. Ах, не говори об этом. Ах, убери это. Ах, давай сделаем вид, будто ничего не было. — Аня, опять там копаешься? — голос из коридора резкий, холодный. — Я же просил! А я не копаюсь. Я просто смотрю. Крошечная бело-голубая ткань с далматинцами по краю. Недоношенный младенец всё равно не смог бы в неё поместиться. Но я купила — заранее, на вырост...

«Выходи за меня», — сказал Андрей и протянул кольцо в маленькой коробочке, а Даша подумала: «Наконец-то», хотя сама не знала, почему это «наконец-то», ведь они встречались всего полтора года, и всё было ровно и спокойно. Может, потому что тридцать уже скоро, все подруги замужем, а Настя вон уже и ребёнка родила, а может, потому что устала ездить туда-сюда, с работы к нему, от него домой, собирать вечно наспех сумку, забывать то зубную щётку, то крем для лица. Кольцо оказалось в самый раз — золотое, с небольшим камнем, не слишком вычурное, как раз такое, какое она хотела...

Чувство вины живет во мне с тех пор, как я впервые вошла в их дом — здание сталинской постройки с высокими потолками и запахом щей. Двадцать лет назад я была девочкой, которая хотела понравиться родителям своего Миши, и понравилась, но какой ценой? Очевидно, пожизненным рабством, выплатами по кредиту благодарности, которые никогда не закончатся. — Спасибо, Петр Андреевич, правда, не стоило, — я держу в руках коробку конфет, которую свекор принес для внуков. Это ритуал: он приносит сладости, я благодарю, он отмахивается — мол, это мелочи, а я должна сказать, что нет, не мелочи...

Кастрюля с супом подпрыгнула на плите, брызнув кипятком на выложенный дешёвой плиткой фартук. Марина вздрогнула, но не от брызг — от звука захлопнувшейся входной двери. Андрей вернулся с работы слишком рано. Или это теперь называется «вовремя», когда муж в кои-то веки приходит, чтобы поужинать с семьёй? — Мариш, ты не поверишь! — его голос из коридора звучал звонко, как у мальчишки, который нашёл в песочнице монетку. Такой голос у Андрея появлялся, только когда он придумывал очередную авантюру. Марина поморщилась...

В прошлую субботу Маша Колесникова ела мороженое. Настоящее, с шоколадной крошкой, сидя на скамейке в парке. Рядом — её мама, тоже с мороженым. Они смеялись. Я увидела их случайно, когда шла из храма. Обычно я не хожу через парк — мама не любит, говорит, бездельники одни — но в тот день у меня болела нога, и я решила срезать путь. Я смотрела на них секунд двадцать. Они меня не видели. Иногда я представляю, что было бы, если бы я пошла к ним. Сказала: «Привет, Маша». А она бы ответила: «О! Оля! Садись с нами!» И её мама бы улыбнулась...

Пакет с пеленками оттягивал руку, в другой — смартфон с трекером беременности открыт. Неделя тринадцатая. Полтора часа до закрытия регистратуры. Ненавижу опаздывать. — Фамилия? — регистраторша дежурно подняла глаза и тут же опустила. — Соколова. К Крыловой на плановый осмотр. — Минуточку. — Она пробежалась пальцами по ящикам, достала мою карту и отложила на стопку других. Тринадцатая неделя. Скоро будет видно, думала я в лифте. Хорошо, что с анализами все в порядке. Самым сложным было Кирюшку пристроить на эти полдня — свекровь наотрез, мама на работе...

Звонок раздался в половине третьего ночи. Я проснулась мгновенно, как будто и не спала вовсе — в последние месяцы научилась выскакивать из сна, как из проруби. Пока нащупывала очки на тумбочке, уже знала: Настя. Уже понимала: случилось. "Приезжай", — только и сказал этот... как его... Андрей. И положил трубку. Даже "пожалуйста" не добавил. Никогда не добавлял. Застегивая пуговицы на блузке, я подумала, что вот человек — живешь с ним в одном городе, в одном круге знакомых, а если встретишь на улице — пройдешь мимо, не узнаешь...

Случилось так, что в один день я стала чужой для собственной дочери. Не сразу — постепенно, как опадают листья с дерева. С одной стороны понимаешь: так и должно быть, всё правильно. С другой — больно, страшно, и никак не уложить в голове этот новый порядок вещей. Я ведь всегда была не просто матерью — я была Настоящей Матерью. Такой, про которую пишут в книжках по воспитанию, которые я сама рекомендую родителям своих первоклашек. «Главное — доверие и открытость», — говорю я им. Пока мои ученики старательно выводят крючочки и палочки в прописях, я рассказываю их мамам о психологии доверия...