Человек в чёрном плаще появлялся особенно часто осенью и зимой, когда город без солнечных лучей становился серым и усталым. Его ритм задавал темп и жителям, копошившимся в своих делах. Он сменил трость на зонт — погода становилась капризной, но таково её право, не держал на неё ни зла, ни обиды. Ему была в радость неспешная прогулка под ливнем, когда капли разбиваются о кожу, оставляя холодный след. Ему по-прежнему были интересны люди, хоть они и не менялись, в отличие от времён года. Их взгляды вечно утыкались в экраны, пролистывая яркие картинки и обрывки слов — так они пытались сбежать от невзрачной реальности. Человек в плаще вспоминал времена, когда глаза бегали по книжным строкам, проглатывая буквы, или просто смотрели друг на друга. Книга или глаза — другого способа не было. Прогресс или регресс? Тут уж кто как думает... Летом он реже появлялся на улицах. Тёплые дни вдыхали в людей волшебство, передавая им свою лёгкость, и тогда им казалось, что всё по силам. Холод же требовал выносливости, смирения и терпения — чтобы потом ценили тепло. Я села в такси. Дождь барабанил по стеклу, отбивая мотив «November Rain». Ноябрь был удивительно тёплым. «В Москве пробки, 8 баллов...» — вещал радиоприёмник. Я смотрела в окно на людей с зонтами, на пары, которым было всё равно, дождь ли, снег. Они смеялись, и это было прекрасно. Я смотрела на них сквозь призму своего изголодавшегося по этому внутреннего мира. Кровь грело вино. Я ставила телефон в режим «Не беспокоить» всё чаще, всё реже отвечая на сообщения. Мне отчаянно нужна была тишина, но в её компании становилось невыносимо. Хотелось убежать, но куда бы я ни шла, я натыкалась на неё же. Хотя я её не боялась. Пожилой таксист посмотрел на меня в зеркало заднего вида, потом отвел взгляд. Я уловила его желание заговорить, но от меня веяло такой холодностью и отстранённостью, что это отпугивало любые разговоры. Человек в черном плаще до сих пор не понимал, почему именно в это время люди больше всего болеют... болеют душой. От серости, от тьмы и холода, погружающих в тяжёлые размышления. В походках появлялась тяжесть, будто душу было нести невмоготу. Смех в кафе стихал, воздух пропитывался меланхолией. Лето уплывало, как уходящий поезд. И всё меньше оставалось тех, кто светился. Многие тухли, переходя в энергосберегающий режим, и всё реже улыбались друг другу. Ему так хотелось их всех подбодрить, направить, сказать, что всё образуется, что греть надо изнутри. Но он мог лишь терпеливо наблюдать и ждать прояснения — тех самых лучей добра. Дворники скрипели, отмахиваясь от дождя. Часы на моей руке шумно отсчитывали секунды. Время спешило, как обычно, а Москва стояла в пробках, периодически заглушая его сигналами машин и людей, вечно куда-то несущихся. — Простите за бестактность, — негромко сказал таксист, снова поймав мой взгляд в зеркале. Его голос был глуховатым, но спокойным. — Но почему вы боитесь своей силы? Я встрепенулась. Вопрос повис в салоне, смешавшись с шумом дождя. — Сила — это же разрушение, — почти машинально ответила я, сама удивившись своей откровенности. — Не всегда, конечно. Но часто. Отсюда и чувство вины. Он кивнул, будто ожидал именно этого. — Вижу. Не уверена в себе из-за страха перед ней. Но сильный человек, живущий на малых мощностях, наносит себе ущерб. Ему тесно. Ему душно. Ему нужно идти к себе. Не через борьбу, а через... ощущение той самой лёгкости. Он сказал это так просто, будто говорил о погоде. И в его словах не было ни оценки, ни жалости. Лишь констатация. Я смотрела на его седой затылок и внезапно поймала себя на мысли, что холодность внутри меня отступила на сантиметр, уступив место тихому изумлению. Он был прав. Я боялась не тишины, а того, что может прорваться наружу, когда все остальные звуки умолкнут. Я не нашла, что ответить. Мы ехали дальше, и барабанная дробь дождя по крыше уже не казалась такой безысходной. N.S.
2 недели назад