Тени слов

Вадим вошел в белую комнату, пахнущую озоном и страхом. Не своим, а чужим. Страх здесь выветривался десятилетиями, как запах в квартире курильщика, и теперь висел фоновым излучением. — Вы просили «осенний Чайковский с видом из окна дачи, дождь, ощущение теплого пледа и легкой меланхолии от воспоминания прочитанного в детстве „Детства Темы“». — Техник в халате цвета surgical steel щелкал по планшету. — Уточните, какой именно дождь? Сентябрьский моросящий или октябрьский с порывами? — С порывами, — сказал Вадим...

В России повседневность зачастую окрашена обманом и беззаконием. Это вызывает у людей возмущение и озлобление. Однако, видя лишь верхушку айсберга, они ошибочно списывают всё на «больную голову» преступника, не вникая в корни проблемы. В большинстве случаев причина кроется глубже — в крайней нищете и отчаянии. Для человека без блата, протекций и наследства в России зачастую не существует ни достойной работы, ни законного способа заработать на нормальную жизнь. Именно это отчаяние, а не врожденная склонность ко злу, становится главной пружиной, толкающей многих на преступный путь ради денег...

Дело было в четверг, а может, в восьмую пятницу. Сидели они на бульваре, на одной скамейке, спиной к прохожим. Алексей Кручёных, человек с лицом, похожим на испорченный глобус, жевал пролетающий воздух и думал о судьбе мягкого знака в слове «смерть». Рядом, расплываясь усами, как супом в тарелке, сидел Максим Горький. Его творческое самосознание в тот день имело форму очень пышной, только что испеченной булки, покрытой маковою росою. Оно лежало у него на коленях и издавало тонкий свист, похожий на стон раздавленного соловья...

Что будет, если соскоблить позолоту с векового монумента, чтобы показать грубую, тусклую бронзу под ней. Что ж, попробуем излить этот едкий эликсир на Льва Николаевича Толстого. И правда, какая насмешка: граф Толстой, с рождения вскормленный французским языком и европейскими манерами, вздумал рядиться в мужицкую поддевку и плести лапти для русской души. Из этого карнавала и родился тот Лёв Толстой, которого мы знаем, невольный плод великосветской прихоти и славянофильского позерства. Он не стал русским; он сделал себя русским, и в этой нарочитости вся его трагедия и вся его фальшь...

Бывало, в ранние, ещё прозрачные часы, когда солнце лишь собиралось затеять свою нескончаемую игру с тенями на паркете, я лежал с открытыми глазами и припоминал странную теорию покойного дядюшки Виктора. Он, человек с пальцами, пахнущими старинным лаком и аккордами, утверждал, что человек есть не что иное, как сосуд для единственной, главной песни. Не мелодия, заметьте, следует за жизнью, как принято думать, но жизнь, словно капризная и преданная любовница, подстраивается под сокровенный мотив, заданный ещё при рождении...