Тени слов

Внутренний порыв штормового ветра, это, конечно, не ветер вовсе. И не порыв. И уж точно не внутренний, потому что внутреннее, оно всегда про диван, про томление духа, про чай в стакане с подстаканником, который вот вот опрокинется, но не опрокидывается, потому что рука привыкла к тяжести бытия. А тут бац, и никакого бытия, одна только кинетическая энергия, жаждущая оформиться в нечто осязаемое. Этот порыв возникает не снаружи, нет. Он зарождается где то в районе диафрагмы, там, где, по заверениям...

Это не эссе о политике. Это попытка заглянуть в ту щель, где политическое бессилие встречается с метафизическим ужасом. Русский человек сегодня пребывает в состоянии двойного изгнания: из собственной истории и из собственной души. Его бросают между двух огней, но огни эти, как это ни парадоксально, питаются одним горючим веществом, оторванностью от корней. А сверху на него давит новая, безликая эра, которая не требует от него ничего, кроме молчаливого согласия на собственное исчезновение. Вот об этом молчании и об этой исчезновении и пойдёт речь...

Опыт боевых действий, включая кампании в Ираке или Югославии, показывает: первая цель — это обезглавливание (декапитализация) вражеской армии и политической верхушки. Это азбука военного искусства. Но почему-то именно в нашем случае Зеленский со своей командой чувствуют себя в полной безопасности. Ни точечных ударов, ни активного преследования — возникает закономерный вопрос: почему? Официально заявленные цели, которые неоднократно озвучивались, не включают физическое уничтожение президента Украины и его команды...

Это был не я. Это был некто, кто жил во мне, но в утробе небытия. Я всегда считал себя сосудом для чая, для скуки, для утреннего скрипа половиц. Мои руки знали только тяжесть ложки и холод дверной ручки. Я был уверен, что мой потолок это предел, а стены это кости, которые держат мой маленький, теплый мир. Но однажды ночью, когда луна рассыпалась на стекле, как кварцевая пыль, во мне открылась дверь. Я не открывал ее. Она открылась сама, со скрипом, похожим на смех младенца, который видит смерть...

I. Гражданин Бобров проснулся и сразу понял, искусства больше нет. Это было видно по тому, как висел халат. Халат висел криво, но это не было искусством. Это был просто кривой халат. Надо что то делать, сказал Бобров и надел галоши на уши. Галоши на ушах это ещё не искусство, но уже ближе. Он позвонил Петрову. Петров, крикнул Бобров в телефонную трубку, хотя трубка лежала на столе. Искусство исчезло. Что будем делать? Съедим его, ответил Петров из соседней квартиры, не открывая рта. Его нет, закричал Бобров...