Тени слов

1-я Царств 15:3: «Итак иди и порази Амалика, и истреби все, что у него; и не давай пощады ему, но предай смерти от мужа до жены, от отрока до грудного младенца, от вола до овцы, от верблюда до осла». Ах, какая занятная получается картина современного «мира», достойная кисти художника, помешанного на симметрии и тайных пружинах истории. Наблюдаешь за этим глобальным кукольным театром и диву даешься: как ловко одни и те же ветхозаветные физиономии маячат в разных углах сцены, меняя свои маски, но не меняя сути...

Российский настойчивый дискурс путинской власти о мультикультурализме звучит как заупокойная месса, которую русские покорно служат по самим себе, но по ошибке называют фестивалем дружбы народов. Вся эта шумиха вокруг «единства в разнообразии» — не более чем предсмертная агония национальной идентичности, которая уже сдалась. Когда общество и власть начинает с пеной у рта доказывать, что ему «интересны другие», это верный признак того, что свое собственное «Я» ему стало невыносимо скучным, как дневник, исписанный банальностями...

Вадим вошел в белую комнату, пахнущую озоном и страхом. Не своим, а чужим. Страх здесь выветривался десятилетиями, как запах в квартире курильщика, и теперь висел фоновым излучением. — Вы просили «осенний Чайковский с видом из окна дачи, дождь, ощущение теплого пледа и легкой меланхолии от воспоминания прочитанного в детстве „Детства Темы“». — Техник в халате цвета surgical steel щелкал по планшету. — Уточните, какой именно дождь? Сентябрьский моросящий или октябрьский с порывами? — С порывами, — сказал Вадим...

В России повседневность зачастую окрашена обманом и беззаконием. Это вызывает у людей возмущение и озлобление. Однако, видя лишь верхушку айсберга, они ошибочно списывают всё на «больную голову» преступника, не вникая в корни проблемы. В большинстве случаев причина кроется глубже — в крайней нищете и отчаянии. Для человека без блата, протекций и наследства в России зачастую не существует ни достойной работы, ни законного способа заработать на нормальную жизнь. Именно это отчаяние, а не врожденная склонность ко злу, становится главной пружиной, толкающей многих на преступный путь ради денег...

Дело было в четверг, а может, в восьмую пятницу. Сидели они на бульваре, на одной скамейке, спиной к прохожим. Алексей Кручёных, человек с лицом, похожим на испорченный глобус, жевал пролетающий воздух и думал о судьбе мягкого знака в слове «смерть». Рядом, расплываясь усами, как супом в тарелке, сидел Максим Горький. Его творческое самосознание в тот день имело форму очень пышной, только что испеченной булки, покрытой маковою росою. Оно лежало у него на коленях и издавало тонкий свист, похожий на стон раздавленного соловья...

Что будет, если соскоблить позолоту с векового монумента, чтобы показать грубую, тусклую бронзу под ней. Что ж, попробуем излить этот едкий эликсир на Льва Николаевича Толстого. И правда, какая насмешка: граф Толстой, с рождения вскормленный французским языком и европейскими манерами, вздумал рядиться в мужицкую поддевку и плести лапти для русской души. Из этого карнавала и родился тот Лёв Толстой, которого мы знаем, невольный плод великосветской прихоти и славянофильского позерства. Он не стал русским; он сделал себя русским, и в этой нарочитости вся его трагедия и вся его фальшь...

Бывало, в ранние, ещё прозрачные часы, когда солнце лишь собиралось затеять свою нескончаемую игру с тенями на паркете, я лежал с открытыми глазами и припоминал странную теорию покойного дядюшки Виктора. Он, человек с пальцами, пахнущими старинным лаком и аккордами, утверждал, что человек есть не что иное, как сосуд для единственной, главной песни. Не мелодия, заметьте, следует за жизнью, как принято думать, но жизнь, словно капризная и преданная любовница, подстраивается под сокровенный мотив, заданный ещё при рождении...

Он сидел в кафе на берегу Женевского озера. Вода была неподвижна и холодна, как полированный сланец. Мартин, швейцарский архитектор, чья жизнь была выстроена по чертежам точности и порядка, чувствовал себя сегодня не в своей тарелке. Воздух, казалось, был наполнен не запахом кофе и свежей выпечки, а чем-то чужим, плотным, принесенным восточным ветром. Он читал газету, но слова не складывались в смысл. Вместо них в голове звучали обрывки чужих разговоров, подслушанных на вокзале: два голоса, говорившие по-русски — один басовитый, властный, другой мягкий, почти певучий...

Цитата из фильма «Ленин в Октябре»: Василий: (читает письмо) И что делать с помещиками? Ленин: Выгонять! Пусть выгоняют всех. Василий: А вот он дальше пишет: «Хотели их гнать, а потом решили и всех поубивали». Ленин: Ага. Ну что же, очень толковое письмо. Революционер воображает, что направляет стихию, но вскоре сам становится её рабом, вынужденным одобрять даже те следствия, что пожирают его собственную химеру о справедливости. Убийство как главный аргумент, кровавая резня как довод — вот подлинный финал всякого порыва пересоздать мир...

Ворона сидела на ветке и читала осенний трактат о бренности сущего. Прочла и закрыла глаза. «Всё суета, — подумала она. — Даже моя собственная чернота — лишь тень от мысли о черноте». Мимо пролетал воробей. — Чего грустим? — чирикнул он. — А вы не грустите? — удивилась ворона. — Нет, — сказал воробей. — Я ем крошки. — Но крошки — это прах, — возразила ворона. — Зато вкусный прах! — чирикнул воробей и улетел. Ворона вздохнула. Она поняла, что её депрессия слишком глубока для этого мира. Даже ветка под ней казалась ей теперь лишь временной иллюзией опоры в бездне небытия...

Его звали Канакаокаланипауа. Имя это пришло к нему от ветра, который шептал его в щели бревенчатой стены, пока мальчик лежал на печи, не в силах согреться. Он не знал, что оно значит, но носил его бережно, как последнюю краюху хлеба в кармане. Люди в селе, скудные на звуки, звали его попросту Канакой. Канака жил один в избе на краю села, где земля уже переходила в глину и тоску. Он был сирота, но не от рождения, а от жизни: родители его ушли когда-то в город за лучшей долей и не вернулись, будто растворились в серой дали, где кончается мир...

Говоря о Сергее Михалкове в день его публичного юбилея, важно оценивать его сегодня не через призму режиссёрских заслуг, а как одного из наиболее заметных проводников государственной и теперь уже и религиозной пропаганды. Существенным является контекст его высказываний, их пиковая активность и жёсткость традиционно приходятся на моменты внешнеполитических кризисов, что позволяет рассматривать его как «патриота» в строго определённой, официальной трактовке этого понятия После бурной мажорной молодости...