Тени слов

Выборы — это когда раб выбирает форму и дизайн своих кандалов. И гордится тем, что выбрал сам. Почему идут на выборы Идут, потому что не могут не идти. Потому что человек — животное, которое любит ритуал даже тогда, когда ритуал его убивает. Бросить бумажку в урну — это не выбор, это причастие. Причастие к пустоте. Выбирают не людей. Выбирают декорации. Олигарх, представитель олигарха, представитель представителя олигарха — какая разница? Власть не выбирают. Власть уже выбрала себя, а вам выдали право кивнуть...

В России сегодня подозреваемые это журналисты, блогеры, артисты кино и театра, писатели и режиссеры. А воры из правительства нет. Мы узнаём их когда они уже украли миллиарды и уехали. Тогда они даже не подозреваемые. Они свидетели. Наглядный пример Чубайс. I Вот смотришь на это и думаешь: система работает. Только работает она не так как написано в кодексе. В кодексе написано: есть состав преступления, есть подозреваемый, есть доказательства. А в жизни есть другое: есть свои и есть чужие. Своим можно всё...

Искусство было последним убежищем, где человек мог быть бесполезным. Искусство было последним убежищем, где человек мог быть бесполезным. Там, где он мог провалиться красиво. Теперь и эта дверь замурована. Я смотрю на экран, и на экране смотрит на меня моё отсутствие. Я ввожу слова. Я больше не творец, я оператор. Я тот, кто нажимает кнопки в лифте, который никогда не сломается. Где трагедия? Где тот момент, когда рука дрожит над холстом, потому что ты знаешь: одно неверное движение, и всё, что ты любил, станет уродством? Теперь дрожание руки исправят...

Смотрите правде в глаза, детишки. Деградация это не процесс, это состояние. Она всегда с нами, просто иногда мы натягиваем на нее смокинг, а иногда майку алкоголичку. Российская официальная культура, как старая пост-советская шлюха, всегда торговала собой. При коммунистах за пайку колбасы и ордена, сейчас за то, чтобы её не выключили из розетки совсем. Давать звание Шафутинскому это не деградация. Деградация это когда ты ждёшь, что будет хуже. А Шафутинский это честно. Он как вонь из подвала: ты знаешь, что она там есть, она не делает вид, что она «Сикстинская капелла»...

Я стоял на лестнице. Лестница стояла на мне. Это было неудобно, но привычно. Внизу кто то дышал. Не человек, нет. Дышала сама пустота, и от этого её дыхание было особенно бессмысленным. Я решил, что это Петров. Петров всегда дышал именно так, как будто собирался что то сказать, но забывал, зачем нужны слова. Петров? спросил я у пустоты. Пустота ответила скрипом. Это был вежливый скрип, похожий на извинение. Тут из кармана моего пальто вылезла рука. Не моя рука. Чья то чужая, худая, с ногтями, похожими на окурки...