DestinyFree

«Суверенность проявляется в уничтожении» — Жорж Батай Континентальная философия всегда искала в архаическом не музейный экспонат, а зеркало. От Ницше с его генеалогией морали до Леви-Стросса, обнаружившего в «диком мышлении» структурную изощрённость, равную научному познанию, — мысль двадцатого века упорно разглядывала в первобытном вытесненное настоящее. Марсель Мосс в своём «Очерке о даре» открыл потлач — практику, взрывающую утилитарную логику изнутри. Потлач — не обмен, это антиэкономика: благо через уничтожение, власть через расточительство...

Когда молодой человек заходит в тату-салон и говорит «я хочу выразить свою индивидуальность», он произносит чистейшую идеологическую формулу позднего капитализма. Он буквально платит за то, чтобы стать товаром. И это гениально. Производство отчуждения как базовый продукт капитализма Маркс, конечно, знал, что капитализм производит отчуждение — рабочий отчуждён от продукта своего труда, и так далее, и так далее. Но Маркс недооценил изворотливость капитала. Современный капитализм более эффективно отчуждает нас от собственного тела...

Почти каждый тату-мастер задаёт один и тот же вопрос: «Как вы представляете себя с этой татуировкой через сорок лет?» На первый взгляд это звучит как разумная предосторожность — попытка уберечь клиента от импульсивного решения. Но если присмотреться внимательнее, этот вопрос раскрывает нечто важное о самой природе татуировки. Вопрос предполагает три допущения, и все три — обманчивы. Первое: что человек знает, кто он сейчас. Что у него есть чёткое «я», способное судить о том, что ему подходит. Но в действительности клиент приходит в салон именно потому, что не знает себя...

Мы живем в странное время. Миллионы молодых женщин по всему миру добровольно превращают свои губы в нечто, напоминающее клюв утки. Причем многие из них искренне считают это красивым. Это не случайность и не массовый психоз. Это результат того, как работают социальные сети и стоящие за ними алгоритмы. История о том, как «клюв кряквы» стал нормой — это история о том, как технологии изменили само понятие красоты, и не в лучшую сторону. Чтобы понять, как мы дошли до жизни такой, нужно вернуться в середину XX века...

Герман Греф давно культивирует образ технологического пророка, ведущего Россию в цифровое будущее. На конференциях он цитирует философов, говорит об искусственном интеллекте и экосистемах, сравнивая Сбербанк с технологическими гигантами Кремниевой долины. Однако за громкими презентациями и амбициозными заявлениями скрывается череда дорогостоящих провалов. Визионер: подражание Джобсу и Маску Греф сознательно выстраивает имидж российского Стива Джобса. Он выходит на сцену в черной водолазке, говорит о «революции», «экосистемах» и «изменении мира»...

20 ноября 2025 года Герман Греф, глава Сбербанка, заявил на конференции AI Journey, что банк уволит до 20% сотрудников, признанных «неэффективными» искусственным интеллектом. Эта новость, поданная как очередной технологический прорыв в управлении, скрывает глубокую проблему: превращение зла в банальную, технократическую процедуру. Присутствовавший на мероприятии Владимир Путин заметил: «Не бывает неэффективных сотрудников. Есть сотрудники, с которыми вы плохо работали». Но это замечание столкнулось...

Современный человек уверен в своей рациональности. Он полагает, что живёт в эпоху критического разума, научного метода и прозрачной коммуникации. Особенно убедительной эта иллюзия становится в цифровую эпоху: смартфон в руке воспринимается как инструмент чистого знания, окно в объективную реальность, портал к неограниченной информации. Но именно под этой блестящей поверхностью технологической рациональности скрывается возвращение архаического — мифологическое мышление обрело новую жизнь в цифровых сетях...

По мотивам статьи «Разоблачение постмодернизма» (Richard Dawkins, Postmodernism disrobed (1998)) Когда Ричард Докинз критикует постмодернизм за его «непонятность», он совершает жест, кажущийся невинным: требует ясности. Но что если само это требование уже содержит в себе определённую картину мира? Не скрывается ли если за словами «будьте проще» попытка заставить реальность вписаться в заранее готовую схему? Представьте двух картографов. Первый рисует карту города прямыми линиями: вот улица А, вот улица Б, расстояние между ними 500 метров...

Большая языковая модель пишет утешительное письмо матери, потерявшей ребенка, с той же технической безупречностью, с какой составляет детальный план геноцида. Она создает молитву и богохульство с одинаковым мастерством, не ощущая онтологической пропасти между священным и профанным. Эта способность к моральной амбивалентности не есть злонамеренность — это нечто более тревожное: полное отсутствие морального измерения как такового. Перед нами разворачивается парадокс технологической эпохи: машина, способная имитировать любой этический дискурс, сама остается вне этики...

Средневековый схоласт верил в то, что мир поддаётся рациональному постижению, что Бог открывается разуму через цепи силлогизмов, что истина ждёт на развилке правильно выстроенных понятий. Вера эта была особого рода — не мистическая, не экстатическая, но архитектурная. Схоласт мечтал возвести храм из мыслей, где каждый камень лежал бы на своём месте, где философия дружила с теологией, а физика не ссорилась с метафизикой. Единая система. Внутренне логичная. Прозрачная для разума. Фома Аквинский выстраивал...

Послереволюционная внешняя политика Советского Союза представляет собой совокупность сложных и противоречивых действий, которых почти никогда риторика не совпадала с практикой. В то время как официально СССР провозглашал мирное сосуществование с капиталистическими странами, идеологические установки и практические действия советского руководства были направлены на подрыв существующего международного порядка. Ниже мы рассмотрим влияние советской политики на дестабилизацию европейских государств в...