Цикл времени

Тишина, наступившая после исчезновения Собирателя, была иной. Не гнетущей мертвецкой тишиной его логова, а звонкой, хрупкой, наполненной звуками возвращающейся жизни: тяжёлое, но ровное дыхание доктора Орлова, тихие шаги Алисы, доносящийся из коридора далёкий голос ночной медсестры. Я сидел на холодном линолеуме, прислонившись спиной к стене, и просто дышал. Каждый вдох давался с усилием, как будто лёгкие забыли, как это делать. Внутри была пустота, но уже не ледяная, как после первой битвы, а тёплая и онемевшая, словно после огромной, нечеловеческой утраты...

Мир сузился до размеров кабинета, до тикающих секунд над головой доктора Орлова и до ледяного присутствия в углу. Пятнадцать секунд. Алиса бросилась к столу, хватая стакан с водой, ища антидот, лекарство, что угодно. Но я знал: лекарства здесь нет. Отравление, аллергия, что бы это ни было — оно действовало на метафизическом уровне, ускоряя распад, «сбор». Бороться нужно было не с симптомами, а с причиной. С тем, кто стоял в углу и наблюдал, как его работа подходит к завершению. Я повернулся к Собирателю...

Озарение с энтропией дало нам ложное чувство превосходства. Мы думали, что, поняв философию врага, получили над ним власть. Это была роскошная, опасная иллюзия. Пока мы сидели над книгами, выстраивая умозрительные теории, Собиратель действовал. И действовал с тем самым холодным, расчётливым интеллектом, который мы только начали постигать. На второй день после нашего прорыва, поздно вечером, когда мы уже собирались расходиться, я вдруг почувствовал острое, колющее беспокойство. Не Шёпот, а что-то иное — инстинкт, сродни тому, что заставил меня крикнуть Маше...

Возвращение из санатория было похоже на возвращение с другой планеты. Даже на улице, под открытым небом, давившая тишина того подвала ещё долго висела в ушах фоном, а цифры над головами прохожих возвращались ко мне медленно, будто пробиваясь сквозь слой ваты. Но теперь у нас была зацепка. Пусть нематериальная, но осязаемая. Алиса, с присущей ей методичностью, взялась за расшифровку тех странных символов. «Фолиант» на несколько дней превратился в исследовательский институт паранормальных явлений. Она заперла магазин для посетителей, повесила табличку «Инвентаризация», и мы погрузились в работу...

Слабость после болезни была коварной. Она не уходила, а затягивалась, как болотная трясина. Физически я уже мог ходить, есть, говорить, но внутри оставалась зияющая пустота, словно часть моего существа так и осталась замёрзшей и откололась. Я почти не выходил из квартиры, сидел у окна и смотрел на улицу, где цифры над головами прохожих казались тусклыми, далёкими, как звёзды в пасмурную ночь. Даже Алиса, со всем её терпением, начала беспокоиться — не о моём теле, а о моём духе. Она боялась, что Собиратель добился своей цели не напрямую, а косвенно, сломав во мне волю к сопротивлению...

Победа, одержанная в насосной станции, оказалась пирровой. Тело моё, привыкшее к физическому труду и тихому внутреннему напряжению, не было готово к такой растрате сил. Алиса почти довела меня до моей квартиры, я шёл, опираясь на её плечо, как пьяный, ноги не слушались, в висках стучало. Я думал, что отделаюсь сильной усталостью и головной болью. Я жестоко ошибался. Ночь после столкновения стала моим личным адом. Холод начался глубоко внутри, в самом центре груди, будто кто-то вложил туда кусок льда, который не таял, а, наоборот, рос, пуская ледяные щупальца по венам и сосудам...

Встреча на пирсе не стала концом. Она стала началом открытой войны. Собиратель не стал ждать «случайностей». Он начал действовать более прямолинейно, словно проверяя мои возможности. В течение следующей недели на меня обрушилась череда мелких, но изматывающих «несчастных случаев». На голову едва не упал горшок с цветком с балкона, когда я проходил мимо. В кафе, где я пил кофе, внезапно лопнуло стекло витрины, и осколок просвистел в сантиметре от моего виска. В моей квартире ночью сама собой сорвалась с кронштейнов тяжелённая полка с книгами — к счастью, в тот момент я был в ванной...

После случая с полкой в магазине наступила тишина. Не комфортная, а густая, тяжёлая, как свинцовый туман. Мы молча прибрали рассыпанные книги, поставили стремянку в угол. Я ждал истерики, вопросов, упрёков или, что хуже всего, молчаливого отдаления. Вместо этого Алиса просто сказала: «Чайник уже кипит». Мы поднялись в её маленькую жилую комнату над магазином — место, куда я раньше заходил редко, её святая святых, заваленную книгами, чертежами переплётов и засушенными цветами. Она молча разлила по...

Есть знание, которое переворачивает всё с ног на голову. А есть знание, которое вырывает из-под ног землю, оставляя висеть в ледяном вакууме ужаса. Я испытал и то, и другое. Но то, что случилось в тот обычный вторник, превзошло всё. Мы с Алисой завтракали в маленькой кофейне недалеко от «Фолианта». Она рассказывала о новой партии книг, которые должны были привезти из Питера, жестикулируя руками, а я смотрел на неё и пытался просто быть счастливым. Пытался отогнать Шёпот, который за последние дни стал чуть тише, но никуда не делся, затаившись на задворках сознания...

После встречи с человеком в чёрном плаще я несколько дней провёл в состоянии, близком к паранойе. Каждый силуэт в тёмной одежде заставлял сердце ёкать, ощущение ледяной пустоты периодически возвращалось, как фантомная боль. Но страх — плохой советчик. Алиса, которой я, скрепя сердце, рассказал и о «Нулевом Пациенте», и о странной встрече, сказала простую и страшную вещь: «Если он тебя заметил, то теперь у тебя два пути: бежать и прятаться до конца своих дней, или узнать о нём больше, чем он знает о тебе»...

Шок от увиденного в палате 307 был таким глубоким, что я физически ощущал мир иначе. Звуки доносились приглушённо, цвета казались выцветшими. Я автоматически собрал свои вещи, машинально ответил на вопрос дежурной сестры, и мои ноги сами понесли меня к выходу из больницы. Мне нужно было думать, нужно было осмыслить то, что только что произошло, но мозг отказывался работать, выдавая лишь обрывки: «аллергии нет», «отражение-удушье», «убийство». Я вышел через главные двери в людной холл, где царила обычная больничная суета: плачущие родственники, спешащие медики, растерянные пациенты...

Работа в больнице всегда была для меня особенным испытанием. Цифры здесь вели себя иначе — они мигали, дрожали, меняли оттенки в зависимости от хода болезни, создавая над палатами целые светящиеся гобелены из тревожных янтарных и алых отсчётов. Но я привык. Мой маршрут мойщика окон пролегал и через это место, и я научился смотреть сквозь цифры, сосредотачиваясь на блеске стекла, на чётких движениях рук. Всё изменилось в тот день, когда я заступил на смену в старом хирургическом корпусе. Воздух там был густой, пропитанный запахом антисептика, старости и тихой боли...