Ручной Почерк

— Ну, так что, Галя, подпишешь или опять начнёшь тянуть резину? Он стоял в дверях кухни, прислонившись к косяку, в руках — стакан чая без блюдца. Его голос был спокойный, почти ленивый, но под этой спокойностью чувствовалось что-то острое. Галина взяла ручку, посмотрела на лист. «Соглашение о разделе имущества». — Тут квартира, — тихо сказала она. — Но ведь... — Но ведь она была моя, — перебил он. — До брака. Я же не зверь — оставляю тебе. Он сказал это будто бы одолжение делал. Галина чуть опустила глаза, заметила: на плите остывает сковорода, подгоревшие котлеты пахли гарью...

— Опять твой отчёт? — голос Григория раздался из комнаты, глухой, усталый. — Сколько можно? — Начальник спросил, — сказала Лариса, не оборачиваясь, — а я забыла… Это, наверное, из-за праздников. Они память убивают. Она стояла у окна, в халате, с чашкой холодного кофе. На стекле — запотевшие разводы, за окном тянулся январский моросящий дождь. Дом дышал тишиной, только стиральная машина гудела где-то в глубине коридора. — У всех праздники. Но только у тебя мозги вымывает, — буркнул он. — Я вот не забыл свет оплатить...

— Иди уже, — сказала она, не отрываясь от мойки. — Неделю кашляешь, всё ходишь и фыркаешь. — Да отстань ты, — отмахнулся он, забирая кружку со стола. — Просты́л. Пройдёт. — Угу, как прошлой весной, да? Помнишь, чем закончилось? Он промолчал...

На кухне стоял запах подогретого борща и чего-то пригоревшего — не котлеты, а, кажется, хлеб в тостере. Стол был уже сервирован на двоих, но Антон почему-то ел один. Я вошла тихо. Он поднял глаза, быстро вытер ложку о край тарелки и сказал без выражения: — Я тут оформил всё. — Что — всё? — Квартиру. Секунда паузы. Он успел хлебнуть кваса, будто хотел утопить это слово. — На кого оформил? — На маму. Так… надёжнее. Я села напротив. У меня было это глупое чувство, когда не можешь понять — шутка это или не шутка...

— Ты опять забыла хлеб купить, — сказал он, не отрываясь от телевизора. — Я не забыла. Просто не зашла, — ответила она, снимая перчатки и трясущейся рукой стягивая шапку, с которой падали редкие снежинки. В прихожей пахло сыростью — пока шла с работы, намокла насквозь. Пакет с продуктами звякнул бутылкой кефира, на дне блеснули макароны и пачка соли. — Как это “не зашла”? — В его голосе прозвучало то самое раздражённое "ну началось". — Там магазин под домом. — Я устала, Саша. Очередь, слякоть, холод,...

— Опять вы, Галина Васильевна? — врач даже не подняла глаз от монитора. — Что на этот раз? — Давление скачет. Ноги ноют. Память... что-то с памятью… — осторожно начала она. — В вашем возрасте — это нормально. Что вы хотели? — фраза отразилась в стекле монитора, как вывеска в аптеке. Галина замолчала. Хотела — чего? Чтобы кто-то услышал, что ей плохо? Чтобы просто не отмахнулись? Сидела, стараясь не дрожать, пока врач сделала вид, что смотрит анализы. Потом короткое «следующий» — и Галина уже в коридоре, с чувством, будто её выбросили за ненадобностью...

На кухне пахло кофе и влажной тряпкой. Марина стояла, опершись одной рукой о стол, в другой — кружка, ещё теплая. Смотрела на ковер в гостиной — маленькие крошки мерцали на солнце, пробившемся сквозь жалюзи. — Пылесосил вчера? — голос был ровный, но с той самой интонацией, после которой люди обычно начинают оправдываться. — Пылесосил, — ответил Игорь не глядя, сжимая ложку над тарелкой с овсянкой. — Может, кот натоптал. — Кот крошки не ест, — спокойно заметила она и сделала глоток. Кофе остыл, но выбрасывать было жалко...

На кухне пахло жареным луком и чем‑то подгоревшим. Марина стояла у плиты, помешивая сковороду, когда за спиной хлопнула входная дверь. — Ну? — сказала она, не оборачиваясь. — Всё, — объявил Олег таким торжественным голосом, будто только что выиграл в лотерею. — Продал. — Машину? — спросила она и машинально выключила газ. — Да, — он швырнул ключи на стол. — Наш «Форд». Всё. Пора двигаться дальше. Она молча поставила сковородку в сторону. — И куда ты так двинешься, без машины? — тихо спросила она...

— Ты опять чайник не выключил, — сказала она тихо, ставя кружку на стол. — Вода уже успела остыть. Он не ответил. Сидел, уставившись в экран, будто там решали судьбу мира. На экране — новости, где говорили всё то же, что вчера. — И плед опять оставил на полу, — добавила она уже громче. — Я его утром встряхивала. Опять кошка на него залезет. — Хорошо, — сказал он машинально. Глаза не оторвал. Она посмотрела на него, потом на окно — стекло запотело, за ним серое марево и какие-то редкие снежинки. Было всего четыре часа дня, а чувствовалось, будто уже ночь...

— Ну всё, обиделась. Сидит, губы сложила, будто лимон съела, — сказал Саша, глядя в окно, где вдоль забора стояла его мать в платке, руки скрестив. — Мы ж не в восемь же уехали, — отмахнулась Валентина. — Полдня у неё просидели. Обед, чай, пироги... Она сама уже зевала. — Надо было дольше... привыкла, что все вокруг неё, — пробормотал Саша, натягивая куртку. — Ага, а потом она б нам ужин сварила из чувства вины, и мы ночевали бы на диване с пружиной, — буркнула Валентина. Он вздохнул, промолчал. Машина тронулась, скрипнула гравием...

На кухне пахло подгоревшими котлетами и хлоркой. Кран снова подкапывал — тонко, противно, будто специально раздражал. — Так что, опять дома сидим? — голос Лены прозвучал как удар крышкой о кастрюлю. — А Ивановы, между прочим, на дачу поехали. Мы что, хуже? Иван сидел за столом, отламывал кусок чёрствого хлеба и делал вид, что занят новостями на телефоне. — Лен, у них машина новая, печка работает. А у нас — до дачи три часа тряски. К тому же обещали мороз, — буркнул он. — И что? Мы что, теперь только дома зимуем? — Лена тяжело бухнула миску в раковину...

На кухне пахло жареным луком и чем‑то кислым — с утра стояла открытая банка сметаны, я забыла убрать. Андрей сидел за столом, как будто кого‑то дожидался. Кофе в кружке остыл, на краю темное пятно, будто след от губ. — Я твоей маме денег дал, — сказал он как обычно, спокойно, но с тем тоном, от которого всегда замирает воздух. — А ты моей не даёшь. Где справедливость? Я стояла у раковины, мыла посуду. Пена тихо шипела, и мне вдруг стало смешно. — Твоей маме ты сам дал, — ответила я. — Без спроса...