Авторские рассказы "Мистика где-то рядом"

Я посмотрел на сочник с творогом в руке и тяжело вздохнул. Понимал, что поесть в следующий раз получится не скоро. — Извините, доктор, правила есть правила, — охранник, ковыряясь скрепкой под ногтями, бросил на меня ленивый взгляд. — В Схрон ни еду, ни питье проносить нельзя. Он шумно втянул носом сопли, сглотнул, кашлянул и, наконец, оторвался от своего «маникюра». — Они её против Вас могут использовать. Морок навести. — Я в курсе сопутствующих рисков, — буркнул я, не отрывая глаз от несчастного сочника...

Многие считают, что самое жуткое в такой работе — это запах. Или то, во что со временем превращается тело. Совсем нет. Меня этим не пронять. Поверьте, я и не такое нюхал, и не такое видел. Для меня самое страшное — это звуки. Ненавижу бульканье в брюхе, когда двигаешь жмурика и газы внутри него мерзко перекатываются. Или тихий свист, когда переворачиваешь тело, и остатки воздуха выходят через сжатые губы. Словно последний, запоздалый вздох. Даже звук капель. Рука свесилась из ванны, и розоватая от крови вода мерно падает на кафель: кап...

Я уверен, что в аду заготовлен специальный отдельный котёл для мудаков, которые допивая последнюю чашку кофе, ставят пустой кофейник обратно на подогрев. От жара его стекло лопается, рассыпаясь на тысячи мелких осколков. У меня даже есть на примете такой конкретный мудак — Виталик. Мой сменщик. Хотя «сменщик» — слово громкое. Мы с ним никогда не виделись. Странное у нас тут расписание на метеостанции «Объект-7». Я заступаю с полуночи до полудня. Двенадцать часов. Да, это больше, чем обычная ночная смена...

Старенькая, цвета «кофе с молоком» «четверка» Галины Сергеевны, за последний час в восемнадцатый раз огибает центральную колонну паркинга. Снова и снова она уходит на очередной виток съезда вниз. — Галина Сергеевна! Она не слышит. Я кричу ей вслед, когда она проезжает мимо, но тщетно. Она, Женщина лет тридцати с небольшим. Руки мертвой хваткой вцепились в баранку. Она ссутулилась, подалась вперёд, всем телом налегая на руль. В глазах – отчаяние. Она ищет выезд. Так и хочется заорать ей, чтобы она остановилась...

Я сделал глоток мерзкой бурды из автомата и ошпарил язык. Впрочем, невелика беда – кофе был настолько отвратным, что ожог, пожалуй, даже спас меня от худшей части его послевкусия. Морщась, я отвернулся от гудящего агрегата и чуть не заорал. – Здорово, – сказал пожилой мужик в синей рабочей робе, державший руки в карманах. – Новенький, что ли? На груди у него висела бирка с именем, но разобрать написанное я не мог. Буквы, выведенные каким-то витиеватым курсивом, буквально плыли и корчились, стоило на них сфокусироваться...

Я сижу откинувшись назад на пассажирском сидении, свежий воздух бьет в лицо. Окно открыто, я ловлю ладонью ветер, позволяя ему подбрасывать и опускать руку, снова и снова. Пока жена везёт нас всё глубже в лес, к самым предгорьям. За рулем всегда она. Когда мы только поженились я думал, что ей просто нравится водить. И, наверное, так и есть — в её особой манере любить что-либо. Но на самом деле всё дело в контроле. Вот что ею движет. И не только за рулем — ей нужен контроль абсолютно над всём. Я её в этом не виню...

— Последний раз спрашиваю: может, передумаешь? За свои тридцать пять лет, проведенных в операционной, нейрохирург Игорь Борисович Столетов повидал всякое. От банального удаления глиом до микрохирургического клипирования аневризм и реконструкций после чудовищных аварий. Столетов был в этом деле лучшим. И он это хорошо знал. Поэтому его можно понять, почему он взбесился, когда услышал звонок от главврача. В субботу. В разгар парной, в элитном банном комплексе где-то за городом, когда он уже почти дожал партнера из министерства на очень нужный контракт...

А-а-а, сука! Боль пронзила кисть, будто в ладонь ужалила оса. Я с воплем выдернул руку из расхлябанного ящика старого стола, как будто она находилась в раскалённой духовке. В мутном свете лампы посмотрел на кожу между большим и указательным пальцами. Место укуса уже вспухало, наливалось краснотой. Что за хрень? Присмотревшись, я различил две крошечные точки, как от укола. Меня что-то укусило что ли? Похоже на то. Я рванул ящик на себя и вывалил всё его содержимое на стол. Ручки раскатились, какие-то бумажки взлетели и опустились на заляпанную клеёнку...

Первый спазм я проигнорировал. Очень не хотелось вырываться из сладкого, приятного сна, где я был счастлив и вез дочек на море. Развод острее всего переживают именно дети. Очередное подергивание. Теперь выше, по животу. А когда оно добралось до левого соска, мозг наконец-то распознал истинную природу ощущения. Это был не спазм. Под футболкой кто-то полз. Перебирал колючими лапками по голой коже. Я подскочил как ошпаренный, срывая с себя одеяло и лупя ладонями по груди. Тварь — огромная, с пол-ладони размером — метнулась подмышку, царапая кожу...

— Подержи двери! — рявкнул я, наваливаясь на латунную перекладину тележки всем своим весом. Корней, наш лифтёр, сухощавый дедок резко замер. Его рука так и осталась лежать на кованой решетке лифта. Он посмотрел на меня. Перевёл тяжёлый взгляд на гору чужих чемоданов. А затем уставился на мадам позади меня. Ту самую, чье барахло я пер на своем горбу. Ту самую, что волокла за собой четырёх трясущихся мелких шавок на поводках, сплошь усыпанных стразами. Собаки заливались истеричным, захлебывающимся...

«Ну давай же, поговори со мной, только не молчи». Трясу головой, отгоняя дремоту. Опускаю стекло, впуская в салон ледяной, пропахший сырым асфальтом воздух. Может, хоть это поможет. Свет фар выхватывает из мрака километровый столбик. Тринадцатый километр. Твою же мать! Я проезжаю эту чертову отметку уже в шестой раз. Шесть! Долбаных! Раз! Это переходит все границы здравого смысла. Но я продолжаю давить на газ, прекрасно зная, что именно сейчас вынырнет из темноты. Ожидания не обманули. Едва машина...

Промышляли двое хлопчиков могилами на старом кладбище под Вологдой. Возвращались с удачной ночной «охоты». Раскапывать покойников было делом прибыльным, если знать, кому потом сбывать. Одежду можно было цыганам на рынке сбагрить. Золотые коронки и серьги шли скупщикам за нал. А волосы и зубы — те уходили совсем другим людям. Тем, о ком вслух лучше не говорить. Тем, кто занимался чёрным делом. Простой люд, когда о таких слышал, тут же креститься начинал и плевать через левое плечо. *** В ту ночь Лёха и Григорий — так звали этих двоих — перерыли полкладбища, пока не нашли то, что искали...