Лана Ланская︱Мастерская прозы

Звёздочки на потолке Вера клеила сама. Стояла на табуретке, на восьмом месяце, с мокрыми от усилия руками, и Костя снизу говорил: левее, ещё левее, нет, теперь правее, и она смеялась и говорила, что сейчас упадёт, и он говорил: не упадёшь, я держу. Потом они стояли посреди комнаты и смотрели вверх. Потолок светился желтоватым, неровным созвездием. Костя сказал: красиво. Вера сказала: угу. И оба понимали, что это не про звёздочки. Маше было три года и четыре месяца, когда в дверь позвонили. Вера в тот момент сидела на кухне...

Платье она купила в марте, без повода. Просто увидела в витрине, тёмно-синее, с мелкими пуговицами по вороту, зашла и купила. С ней такое случалось редко, два, может, три раза за всю жизнь: взять что-то не потому что надо, а потому что захотелось. Она потом ещё неделю об этом думала, не с сожалением, скорее с удивлением, как думают о человеке, которого встретили и не ожидали. Виктор увидел платье в апреле, когда она повесила его в шкаф. Спросил, куда. Она сказала: не знаю пока. Он кивнул и забыл, видимо...

Торшер должен быть обязательно с тёплым светом. И обязательно жёлтая ткань. Лариса третий вечер искала на «Авито» нужный — для рабочего угла у окна, где зимой темнело уже в четыре. В соседней комнате что-то печатал Артём. Ритм клавиш у него был узнаваемый: три быстрых нажатия, пауза, ещё одно. Потом долгая тишина. Потом снова три быстрых. Она пролистывала ленту. Жёлтый абажур, не тот. Зелёный, не тот. Бежевый, в пятнах. Рожковый, слишком тяжёлый. И тут глаз зацепился. Сначала — за скатерть. Лён с мелкой синей вышивкой по краю, васильки...

Валентина Павловна всегда знала, что важно в жизни, а что — так, шелуха. Важно — это завод, план, получка, трудовая книжка с одной записью на всю жизнь. Важно — это когда утром встаёшь в пять, и автобус, и проходная, и восемь часов у станка или за бухгалтерским столом, и обед из алюминиевого судка, и домой ногами гудящими, и вечером — картошку чистить, а не глупости разводить. Так жила она сама, так жила её мать, так жил Николай, которого она выбрала именно потому, что он ни разу в жизни не сказал ничего красивого — зато руки были на месте и пил умеренно...

Нож был тупой. Ирина вела его по корке чёрного хлеба. Такой, кирпичиком, который Валентина Семёновна покупала только в булочной, потому что «там корка правильная», — и хлеб крошился, рассыпался под лезвием мелкой тёмной пылью. Можно было бы купить новый нож. Ирина даже знала какой — в хозяйственном, на третьей полке, керамический, за четыреста рублей. Но на этой кухне нельзя было менять вещи. Кухня была чужая. Квартира была чужая. Даже фартук, который Ирина надела, пах чужим — лавандовым кондиционером, которым Валентина Семёновна стирала всё, от полотенец до штор...

Тамара стояла на крыльце в одних носках — тапочки остались в прихожей, за захлопнутой дверью. Октябрьский холод забирался под тонкий свитер, но она не двигалась, словно тело ещё не поняло, что произошло. Внизу, у калитки, Рэкс лежал на цепи и смотрел на неё с тем выражением, которое бывает у собак, когда в доме кричат, — настороженно, виновато, будто это он что-то натворил. Через стеклянную вставку в двери была видна прихожая: её сумка, сдвинутая к стене, кроссовки, стоящие ровно, парой — как она всегда ставила...

Людмила Сергеевна пришла без звонка — как всегда, как будто звонить заранее было для неё унизительным требованием, придуманным невесткой специально, чтобы осложнить жизнь. Стояла на пороге в клетчатом пальто, с сумкой через плечо, с тем выражением озабоченной доброжелательности на широком лице, которое Ира за десять лет научилась читать безошибочно — как читают небо перед грозой, когда облака ещё белые, но что-то в воздухе уже изменилось. — Денис на работе? — спросила она строго, уже проходя в прихожую...

Мамы не стало в марте. Сердце — сказали врачи, быстро, не мучилась. Вера потом долго думала, хорошо это или нет — что быстро, что не мучилась, — и так и не решила. Боль от этого не делалась меньше, просто принимала другую форму: не острую, а тупую, постоянную, как низкое небо в том марте, которое не разъяснивалось неделями. Мама оставила однокомнатную квартиру — почти центр, пятый этаж без лифта, окна на тополя. Ремонта там не было лет двадцать, и это чувствовалось во всём: в обоях с выцветшим рисунком...

Тамара вернулась из санатория в воскресенье вечером с коробкой пирожных из привокзальной кондитерской. Пирожные назывались «буше» — шоколадные, круглые, по три штуки в ряд. Она купила их Олегу: он любил именно такие, с детства ещё, сам рассказывал — мать иногда покупала, по праздникам. В двадцать два года, когда они только начали встречаться, она запомнила это и с тех пор иногда приносила просто так, без повода. Не часто — но помнила. Двадцать два года они были вместе. Сошлись молодыми, в двадцать шесть оба...

Лариса позвонила в дверь в половине десятого утра — в субботу, в единственный за неделю день, когда можно было не ставить будильник. Соня услышала звонок сквозь сон, не сразу поняла, что это дверь, а не телефон, полежала ещё секунду с закрытыми глазами, надеясь, что показалось. Не показалось. Звонок повторился — настойчиво, по-Ларисиному, два раза подряд. Виктор не проснулся — лежал на боку, дышал ровно. Соня смотрела на него секунду — на тёмные волосы на подушке, на расслабленное лицо — потом встала, накинула халат и пошла открывать...

Снег в тот вечер шёл крупный, мокрый, февральский — тот, что не лежит, а сразу оседает грязью на тротуарах. Павел влетел в подъезд, отряхнул плечи, потопал ногами об коврик. Настроение было хорошее — почти беспричинно, как бывает иногда в конце рабочей недели, когда просто рад, что едешь домой. В лифте он поймал в зеркале своё отражение — немолодое, усталое, но довольное — и подумал, что дома, наверное, уже что-то готовится: Света умела встречать пятницы по-особенному. Он не ошибся. В квартире пахло мясом и чем-то пряным...

Дом был построен на деньги, которые Нина зарабатывала двенадцать лет. Сначала на рынке, в продуваемом всеми ветрами павильоне, где зимой она грела руки о кружку с малиновым чаем, а летом задыхалась от духоты и чужого пота...