Евгения Опряткина

Когда живопись похожа на поэму Пока в Европе художники спорили о перспективе и измеряли человеческое тело, в Персии XV–XVII веков рождался совсем другой язык красоты. Не громкий, не героический, не анатомический, а тонкий, почти музыкальный. Эпоха Сефевидов стала временем расцвета персидской миниатюры. Это искусство не стремилось создать иллюзию глубины, не пыталось «обмануть глаз» объёмом и светотенью. Персидский художник не строил пространство по законам математики, он разворачивал его как узор ковра...

? Мы привыкли видеть историю искусства так, будто она имеет центр. И этот центр почти всегда где-то в Европе — во Флоренции, в Риме, в Париже. Там будто бы принимаются главные решения: там «рождается» перспектива, «главенствует» человек, «начинается» современность. Но искусство никогда не жило в одной точке. Просто Европа в эпоху Возрождения очень громко сформулировала идею человека — как центра мира, как меры вещей, как существа, которое можно изучить, измерить, изобразить идеально. И эта идея оказалась заразительной. Она совпала с географическими открытиями, с колониальной экспансией, с развитием университетов и академий...

?

Есть образы, которые мы знаем ещё до того, как вспоминаем откуда они. Руки, тянущиеся друг к другу. Мгновение до контакта. Фреска на потолке Сикстинской капеллы «Сотворение Адама» Микеланджело (≈ 1511 г.) это один из тех редких образов, которые стали частью нашего внутреннего визуального словаря. Да, мы узнаем его мгновенно, но каждый раз мы можем «прочитать» его заново. На первый взгляд всё кажется предельно ясно: Творец протягивает руку к человеку, передавая ему искру жизни. Но чем дольше смотришь, тем сильнее возникает ощущение, что в этой сцене скрыто больше, чем библейский сюжет...

» На этом портрете нет показной роскоши и парадности, привычной для той эпохи. Молодая женщина изображена в полоборота, словно её окликнули, и она на мгновение отвлеклась от своих мыслей. В этом движении — жизнь. Не поза, не роль, не маска, а внутренний отклик. Леонардо да Винчи ловит не внешность, а состояние. Перед нами Чечилия Галлерани — возлюбленная миланского герцога Лодовико Сфорца. Но Леонардо пишет её не как придворную красавицу и не как «чью-то» женщину. Он смотрит на неё внимательно, почти бережно, словно признавая в ней личность, ум, самостоятельность...