Сердце и Вопрос

Зима в Белокаменке наступила рано. Уже в конце октября выпал снег, а в ноябре ударили такие морозы, что море у берега затянулось льдом. Вера, привыкшая к московским зимам, сначала мёрзла, куталась в три платка и всё равно не могла согреться. Но постепенно привыкла. — У нас тут холодно, — сказала Александра Фёдоровна. — Зато воздух чистый, и снег настоящий. Не то что в вашей Москве — там одна грязь. — А я и не жалуюсь, — улыбнулась Вера. — Мне здесь нравится. Дом они утеплили ещё осенью — Иван Степанович...

Однажды вечером, когда за окном завывал ветер и дождь барабанил по крыше, Александра Фёдоровна сказала: — А не устроить ли нам книжный клуб? Как раньше? Сядем, почитаем, чайку попьём. — Давно пора, — поддержала Елизавета. — Я так соскучилась по этим вечерам. — А я почитаю! — заявила Катя. — Я уже умею! — Читай, — улыбнулась Вера. — Что хочешь. Катя убежала в свою комнату и через минуту вернулась с потрёпанной книжкой. Это была "Каштанка" Чехова — та самая, которую она прочитала первой в жизни, когда только научилась складывать буквы в слова...

Прошла неделя после свадьбы. Вера уже привыкла к новой жизни — к тому, что просыпается рядом с Иваном, что Катя по утрам прибегает к ним в комнату, что Елизавета заходит каждый день, а Александра Фёдоровна то и дело приносит то пироги, то варенье, то какую-нибудь настойку. В один из таких дней она села за стол, достала чистый лист и написала Льву. «Дорогой Лев! — начала она. — Прости, что долго не писала. Всё никак не могла собраться с мыслями. А теперь, кажется, время пришло». Она писала долго, не торопясь...

Вера проснулась от того, что кто-то легонько теребил её за плечо. Открыла глаза — над ней склонилась Катя с огромными, серьёзными глазами. — Мама Вера, — шепнула девочка, — вы теперь настоящая мама? — Настоящая, — улыбнулась Вера. — А что? — А я боялась, что вы уедете. Как все. Вера привлекла её к себе, обняла: — Никуда я не уеду. Теперь я здесь навсегда. У нас теперь папа Иван есть, и дом, и всё. — И я есть? — И ты есть. Самое главное. Катя вздохнула с облегчением и забралась к ней под одеяло. Так...

Когда гости расселись за столом, Александра Фёдоровна торжественно вынесла каравай — пышный, румяный, украшенный шишками можжевельника и веточками брусники. — Хлеб да соль, — сказала она, ставя его перед молодыми. — Кто первый отломит, тот в доме хозяином будет. Иван и Вера переглянулись. Вера хотела уступить, но он опередил: — Бери ты. Ты у нас главная. — Я? — удивилась Вера. — А то. Без тебя бы ничего этого не было. Бери. Она отломила кусочек, обмакнула в соль и съела. Иван сделал то же самое. — Ладно, — усмехнулась Александра Фёдоровна...

Часовня стояла на самом краю мыса, откуда открывалось море на все четыре стороны. Стены её почернели от времени, крыша местами прохудилась, но внутри было чисто и торжественно. Кто-то — должно быть, местные женщины — украсил стены ветками можжевельника и полевыми цветами. В углу теплились свечи, их жёлтый свет отражался в тусклых ликах икон. Вера и Иван Степанович вошли внутрь, и дверь за ними закрылась. Старый священник — отец Николай, которого привезли из соседнего села, — уже стоял у алтаря, держа в руках крест и Евангелие...

Утром накануне свадьбы Вера проснулась от того, что Иван Степанович тормошил её за плечо: — Вставай, соня. Покажу сюрприз. — Рано ещё, — пробормотала она. — Самое время. Пойдём. Она накинула платок, вышла на крыльцо. Утро было свежим, с моря тянуло холодком, но солнце уже поднималось из-за горизонта, золотя верхушки сосен. — Закрой глаза, — сказал Иван. Вера послушалась. Он взял её за руку и повёл куда-то вниз, к морю. Вера шла с закрытыми глазами, чувствуя под ногами то твёрдую землю, то гальку, то доски...

С того вечера, когда Вера и Иван Степанович решили пожениться, в доме началась необычная суета. Александра Фёдоровна достала из сундука старый белый материал — тонкий, с едва заметным узором, который берегла ещё с довоенных времён. — Это мне мама дала, — сказала она, разворачивая ткань. — Сказала: пригодится на свадьбу. А я так и не вышла замуж во второй раз. Всё ждала... не дождалась. Вера осторожно потрогала материю. Она была удивительно мягкой, лёгкой, почти невесомой. — Как хорошо, что вы сохранили, — прошептала она...

Осень в Белокаменке наступила незаметно. Ещё вчера было тепло, светило солнце, а сегодня небо затянуло тучами, с моря потянуло холодом, зарядили дожди. Но Вере это нравилось — уютно было сидеть дома, слушать, как ветер бьётся в стёкла, пить чай с Александрой Фёдоровной, читать книги. В один из таких дождливых вечеров они с Иваном Степановичем остались вдвоём. Катя уснула, Елизавета ушла к Александре Фёдоровне, в доме было тихо, только дрова потрескивали в печи да дождь стучал по крыше. — Иван, — сказала Вера...

Первое сентября в Белокаменке выдалось солнечным, тёплым, совсем не северным. Катя проснулась раньше всех — волновалась. Сегодня она идёт в третий класс, и впервые на линейку с ней пойдут обе мамы. — Мама, мама Вера, вставайте! — тормошила она женщин. — Опоздаем! — Успеем, — сонно бормотала Вера. — До школы пять минут. — Нет, надо пораньше! Я цветы учительнице понесу! Елизавета уже встала, хлопотала на кухне. Испекла пирожки, приготовила завтрак. Она тоже волновалась — в этой школе она когда-то учила детей, а теперь туда пойдёт её дочь...

Через неделю после возвращения в Белокаменку пришло письмо из Москвы. Вера узнала почерк Льва на конверте и сразу поняла: что-то важное. «Дорогая Вероника! — писал Лев. — Пишу тебе, чтобы сообщить новости о нашем общем знакомом. Самарин, как и следовало ожидать, оказался тем ещё фруктом. Мой знакомый из прокуратуры провёл небольшую проверку и выяснил интересные подробности». Вера читала дальше, и глаза её расширялись. «Оказывается, Самарин не просто так интересовался делом Елизаветы. Он собирал компромат на одного высокопоставленного чиновника из МВД, который курировал лагеря в Воркуте...

Елизавета проснулась оттого, что в комнату пробивалось солнце. Настоящее, яркое, северное солнце, которое она не видела восемь лет. В лагерях солнце было другим — тусклым, чужим, равнодушным. А здесь оно било прямо в глаза, золотило стены, играло зайчиками на потолке. Она полежала немного, прислушиваясь. В доме было тихо, только из соседней комнаты доносилось ровное дыхание Кати и какой-то птичий щебет за окном. Елизавета улыбнулась и поняла: это счастье. Простое, обыкновенное, ничем не примечательное...