Мысли географа

— Весы испортились, — сказала она, нахмурившись и поправляя пояс халата. — Не может быть. Я за неделю не могла столько набрать. Это всё халат… и завтрак. Муж сидел за столом, щёлкал ложкой по кружке, не поднимая глаз. — Конечно, халат виноват. У него, поди, подкладка свинцовая, — пробурчал он. Она повернулась — медленно, будто от слова «свинцовая» в комнате похолодало. — Ты опять издеваешься? Он пожал плечами, открыл газету. С виду спокойный, но уголок рта дёрнулся. — Я шучу. — Да я вижу, — сухо сказала она и встала к окну...

— Ты опять под диван заглядывал? — её голос прозвучал ровно, но в нём было что-то холодное, как сквозняк. — Конфетти до сих пор находишь? Это ты плохо пылесосил. Переделывай. Он стоял у стены, с пылесосом в руках, провод мотался у ног, как сердитая змея. — Лена, я уже всё сделал, — выдохнул он. — Что ты ко мне прицепилась с этим диваном? — Потому что делай нормально, если взялся, — она закрыла ноутбук, встала, подошла ближе. — Там всё блестит до сих пор, посмотри сам. Я тебе не дворецкий, чтобы потом за тобой… Он повернулся, хотел отшутиться, но по взгляду понял — не тот день...

В ванной пахло порошком и чуть влажной резиной. Машинка гудела, как старый троллейбус на подъёме, потом вдруг хрипнула, дернулась — и встала. Вода внутри побелела от мыльной пены. — Ну вот, — сказала она из кухни. — Опять. — Сама стирала, вот и смотри, — буркнул он, не отрываясь от телевизора. Ольга вытерла руки о старое полотенце, зашла в комнату. — Я, между прочим, тебя просила не пихать туда по три простыни за раз. — Я? Это ты вчера постельное кинула, я вообще не трогал. — Конечно. Кто же ещё...

— Только попробуй сказать, что тебе неудобно, — сказала она, снимая платок и кидая на спинку стула. — Я тебя тридцать лет терпела, теперь твоя очередь. В прихожей пахло сыростью и мокрыми сапогами. Коридор узкий, чемоданы вдоль стены, пакеты с банками, сумки, сумки, ещё сумки. Муж стоял у окна, делал вид, что ищет зарядку. Сын уткнулся в телефон. Я держала ложку, суп уже остыл. — Мам, ты не предупреждала, — выдохнула я. — А надо? — она стянула пальто. — Мой сын живёт здесь, значит, и я могу. Или уже не могу? Муж молчал...

— Ты опять всё свалил в одну кучу, — голос жены звучал из комнаты, где елка уже лежала на боку, как поверженный боец. — Витя, я же говорила: гирлянды надо аккуратно свернуть! В следующем году опять всё в узлы. Виктор вздохнул. Стоял посреди комнаты с коробкой из-под пылесоса, в которой лежали мишура, шары, пара сосновых веток и те самые гирлянды — перепутанные, как судьбы соседей снизу. Он молчал. Только провод медленно стекал сквозь пальцы, блестя лампочками. — Ну я что, по-твоему, виноват, что они живут своей жизнью? — буркнул наконец...

— Отпуск, говоришь? — Нина поставила чашку на стол с таким звуком, будто тем самым хотела поставить точку. — Ага. Только не мне. У меня отпуск — дома, с кастрюлями. — Не начинай, — Олег, как всегда, занял оборонительную позицию, даже не поднимая глаз от телефона. — В этом году поедем к маме. Я уже сказал. — А я? — тихо, но с нажимом сказала она. — Я, значит, не человек? Олег вздохнул. — Не кочевряжься, Нин. Устала, понимаю. Отдохнёшь и у мамы. На свежем воздухе, с огородом поможешь. Она усмехнулась, но без смеха...

На кухне пахло остывшим кофе. Телевизор бубнил в гостиной — кто‑то там опять спорил про пенсии. Нина стояла у окна, смотрела на мокрые листья во дворе. Возвращалась дочь. Уже по шагам в подъезде можно было понять — раздражена. — Мам, ты же обещала, — с порога, даже не сняв сапоги. — Что за беспорядок? Игрушки на полу, чайник грязный, в раковине посуда. Я же просила — не оставляй им конфетки, у Маши потом живот. Нина не повернулась. Только ладонью нащупала чашку, допила холодный кофе. — Они сами нашли...

--- Дверной звонок прозвучал так резко, что чашка на столе дрогнула и легла на бок. Гости переглянулись. — Ну, опять, — тихо сказала Марина, поднимаясь. На кухне пахло остывшими пельменями, на подоконнике стоял заварочный чайник, из которого уже давно не тянулся пар. Часы на стене мерно тикали, будто нарочно поддразнивали. Марина сняла фартук, висевший на спинке стула, и пошла к двери. В прихожей половицы тихо скрипнули. — Кто бы это мог быть, — сказала она, хотя все прекрасно знали. За дверью, как обычно, стояла Галина Ивановна — соседка снизу...

— Вы отлично выглядите для своих лет! — сказала Оксана и улыбнулась так, будто вручала медаль за долголетие. Нина моргнула. На секунду показалось, что ослышалась. Потом — нет, не ослышалась. Та самая улыбка начальницы: чуть снисходительная, чуть хищная. И в голосе — похвала, рассчитанная до грамма, как соль в салате. — Спасибо, — ответила она ровно и аккуратно, как обычно. Но изнутри вдруг стянуло горло. Как будто проглотила что-то вязкое и неуклюжее. «Для своих лет»… Ей бы, пожалуй, такую фразу подарили на кассе в аптеке, а не в офисе, где она работает треть десятка лет...

— Мы решили, что вы будете давать нам двадцать тысяч в месяц. На развитие внуков, — спокойно объявила Ольга, поправив прядь волос и глянула поверх чашки на свекровь. Мария Петровна замерла с ложкой в руках. Борщ перед ней уже остыл, по краю тарелки запеклась тёмная корка. — Простите, что? — сказала она тихо, почти шёпотом. — Ну, вы же на пенсии, вам хватает, — Ольга отвернулась к окну, будто говорила о погоде. — А у нас садик, секции, игрушки, всё дорого. Будете помогать регулярно. — Вы… решили? — медленно повторила Мария Петровна...

На кухне пахло борщом. Тарелка стояла на плите, остыла уже, сверху тонкий слой жира застыл, как пленка. Людмила включила радио — там опять обсуждали повышение пенсий. Сын пришёл позже, чем обещал. В куртке, промокшей по рукавам, и с черной тканевой сумкой через плечо. — Опять задержался? — без приветствия. — Да, пара по логистике затянулась. Препод придирался к отчётам. Он говорил, не глядя. Снимал обувь, ставил в угол. Из ботинок на кафель падала грязная капля. У двери пахло мокрым асфальтом. — Кушай, — Людмила поставила перед ним тарелку...

— Опять ты его не разбудил! — голос жены разрезал кухонную тишину, как ножом. Он, зевая, поставил кружку под капающий из кофеварки носик. Кап… кап… За окном моросил дождь, небо низко нависло, будто само хотело поспать. — Таня, я ж говорил, будить его рано — бесполезно. Он всё равно встанет в последнюю минуту. — Ага. А потом бегает по квартире, орёт, что носки не те и тетрадь не нашёл. Ты ж у нас добрый, — она подчеркнула слово, — папа. Всё разрешаешь. И мультики, и в телефон до ночи! Вот, разбаловал! Сам теперь собирай! Он посмотрел на тарелку с остывшим борщом, которую сын оставил с вечера...