На перекрёстке судеб

Осенний парк встретил их хмурым небом и пронизывающим ветром, но для маленькой Лизы этот день всё равно должен был стать праздником — они с мамой наконец-то выбрались на долгожданную прогулку. Девочка сжимала в ладошке поводок, на другом конце которого от нетерпения перебирала лапками её рыжая Ириска, и на её лице появилась улыбка, которая постепенно оттесняла привычную тоску. Мама, увлечённая разговором по телефону с врачом, на минуту отвернулась, и именно в это мгновение всё пошло не по плану....

Светлана привыкла встречать свекровь с особым старанием: чтобы в доме пахло выпечкой, дети сидели за уроками, а муж был при деле. Не потому, что Галина Ивановна требовала порядка, — напротив, та из тех свекровей, которых называют мамой без всякой просьбы, — а потому, что Светлана уважала её как родного человека. Вот и сейчас время ещё оставалось: пельмени почти готовы, в квартире чистота, Андрей возится в кладовке, а дети пристроились с тетрадями. — Андрей, а Андрей, сходи в магазин! — Светлана отряхнула испачканные в муке руки и взглянула на часы...

Весенний день медленно перетекал в вечер, но солнце, словно не желая уходить, продолжало щедро заливать землю потоками неожиданного тепла. На улице стоял обычный для этого времени года шум. Горожане, наконец-то дождавшиеся настоящей оттепели, словно очнулись от зимней спячки. Серые, неприглядные сугробы исчезли под напором поливальных машин, прошедших по проспекту, и теперь от них весело бежали ручьи, сверкая на солнце серебряными нитями, устремляясь вниз, к переулку, а дальше, по Замятнической улице, к небольшой церкви...

Вера с самого детства усвоила материнскую науку: любое дело нужно делать от души. Даже окна в их новой комнате, из которых открывался вид на старую раскидистую яблоню, обязаны были сиять идеальной чистотой — так мама всегда наставляла. А ещё Вера не представляла своей жизни без песен. Музыка стала для неё и дыханием, и радостью, и настоящим лекарством для уставшего материнского сердца. Вот и сейчас, устроившись на подоконнике третьего этажа, она напевала мелодию, рассеянно глядя на мутное, давно не мытое стекло...

Елена Леонидовна Зорина никогда не считала себя женщиной сентиментальной. Бухгалтерские отчёты и логистические схемы давались ей куда легче, чем понимание чужих душевных терзаний. Однако ресторан, перешедший к ней по завещанию от отца, оказался не просто убыточным предприятием — от него буквально разило фальшью, тем неприятным запахом гнили, который невозможно перебить никакими освежителями. И тогда она приняла твёрдое решение: чтобы вытащить это заведение из долговой ямы, придётся притвориться тем человеком, которым она никогда не была...