ВРАЧЕБНЫЙ ОБЗОР | Блог хирурга Дмитрия Возлюбленного

В 1978 году в «Хирургии им. И.И. Пирогова» канд. мед. наук Н. И. Кулиш собрал латинские «крылатые» выражения, которые десятилетиями кочуют по операционным. Это не украшения и не академическая игра. Это короткие формулы, которыми хирург удерживает профессию в рамке: что можно, что нельзя — и где цена ошибки слишком высока. У древних греков хирургия сразу стояла на грани искусства: *Omnium artium chirurgia nobilissima est* — «из всех искусств хирургия самая благородная». И рядом — почти ремесленная гордость: *Chirurgia frutosior ars nulla* — «нет искусства плодотворнее»...

У Брускина Гейдельберг выглядит как ранний прототип онкоцентра: отдельный институт, клиника и патанатомия. Во главе — проф. Закс; клиникой заведует проф. Вернер; патолого-анатомическим отделом — проф. Тейчлендер. Клиника небольшая — 50 мест, но есть рентгено- и радиотерапия, и автор фиксирует почти символ эпохи: 300 мг радия. Клинический принцип предельно хирургический: оперировать всё, что поддаётся вмешательству — в том числе рак матки и «раки колена» (по смыслу — опухоли области коленного сустава, нередко требовавшие калечащих резекций)...

В тексте Брускина удивляет не экзотика, а спокойная «нормальность» большой клиники. Он приходит в одну из крупнейших берлинских больниц — и видит не витрину, а производство: хирургическое отделение у профессора Мизама, операционная «прекрасная, хорошо оборудованная» и, что для автора важно, с целым поясом прилегающих комнат. Предоперационная для наркоза, отдельные помещения для подготовки — хирургия выстроена вокруг потока, где каждый шаг имеет своё место. Палаты — большие, светлые, просторные....

Поездка Брускина в Цвикау начинается с письма: его тянет к Брауну из-за «богатства идей» и местной анестезии, которую тот строит как систему, а не как приём. Вместо театральной «звезды» он встречает главврача новой больницы (открыта в 1922-м, ещё недостроена): энергичный, приветливый шестидесятилетний человек с ровными жестами управленца, привыкшего руководить не кафедрой, а производством помощи. Больница — образец массовой медицины: 432 койки, из них 266 хирургических, четыре одинаковых трёхэтажных павильона, отдельный операционный дом, наверху — рентгеновский институт...

У Брускина Лейпциг начинается с архитектурного парадокса. Огромное операционное здание — витрина новой хирургии: аудитория на 160 мест, две асептические операционные, отдельные комнаты для умывания, наркоза, цистоскопии, предоперационная. Рядом — новый, отлично оснащённый рентгеновский институт. И тут же — больные в бараках 1860 года: большие палаты, минимум изоляции, почти нет помещений для тяжёлых и умирающих. По словам Пайра, больница уже «не годится». Техника уходит вперёд, а инфраструктура не успевает...

У Брускина клиника Шмидена во Франкфурте почти не похожа на «кафедру» в привычном смысле. Скорее на городскую инфраструктуру, которая научилась лечить системно. Это и хирургическое отделение городской больницы, и университетская клиника: около трёхсот коек, отдельная детская хирургия, отдельный туберкулёзный блок. Веранд много, дневные комнаты, воздух и свет будто включены в назначение так же, как нож и шов. Во дворе — площадка для солнечной терапии, рядом аппараты «горного солнца». Внутри — сильный рентгеновский институт с несколькими аппаратами...

Фрейбург у Брускина — место, где хирургия уже стала большой сценой. Два корпуса в университетском квартале, около трёхсот коек, операционная аудитория на двести слушателей, много света и воздуха, сильный рентген. Устройство клиники «несколько старо», но работа идёт интенсивно: возраст здания не имеет значения, если внутри есть школа. Во главе — Эріх Лексер, авторитет по пересадке тканей. Он описан монументальным, энергичным, резким, без особой приветливости. И это важно: здесь не культ личности, а тип хирурга, который держит клинику темпом и точностью...

В текстах Брускина Гамбург всё время звучит как город больших масштабов. Но Баренбек выделяется даже на этом фоне: больница на 2 500 мест, построенная в 1915 году, павильонная система, много света и воздуха, зелень, цветы, ощущение нового мира, где медицина перестаёт быть «камерами» и становится пространством. Впечатление почти физическое: здесь больной должен выздоравливать уже тем, что вокруг него есть воздух. Павильонная логика простая. Палаты по 18 коек, плюс отдельные комнаты для тех, кому нужен покой...

В описании Брускина интересно не то, что больница «богатая и новая», а то, как устроена работа. Augusta Hospital в Берлине выглядит образцово: просторные палаты, хороший уход, продуманная операционная, много света и воздуха. И на этом фоне — хирург, который делает тяжелые мозговые операции регулярно, три раза в неделю, и принимает приезжих врачей так, будто это часть профессии. Суть феномена здесь простая: эпоха до КТ и МРТ заставляла думать руками и головой. Диагноз и локализацию строили по неврологическим мелочам...

В гамбургском Эппендорфе поражает контраст: бараки на две тысячи коек, по тридцать шесть человек в палате, поношенная обстановка и почти нет тишины для тяжелых послеоперационных — и рядом отдельный новый операционный дом, устроенный как для поточного производства. Брускин видит главное: система держится не комфортом, а потоком пациентов и дисциплиной работы с этим потоком. Eppendorf-Krankenhaus — огромная больница, хирургия в ней на шестьсот коек. Операционная аудитория с амфитеатром на 150 человек,...

Этот текст из «Нового хирургического архива» 1924 года оказался не про загранкомандировку и не про впечатления, а про устройство хирургии в условиях дефицита, когда держит не оборудование, а организация, клиническое мышление и характер школы. Дальше будет серия публикаций по германской хирургии того периода: отдельные клиники, отдельные сюжеты (операционная рутина, анестезия, онкология, урология, преподавание), и то, что в этом неожиданно узнаваемо для сегодняшней практики. Весной 1923 года русский...

Проф. С. П. Протопопов (Институт хирургии им. А. В. Вишневского, 1960) начинает "с козырей": да, варикоз предрасполагает к тромбофлебиту, да, венозный стаз ломает обмен и «биологический антикоагулянт». Но главное — почему вообще вена теряет тонус? И тут он делает смелый для своего времени поворот: варикоз — это не только механика, это дистония на фоне нарушения регуляции со стороны нервной системы. Причём системная: рядом часто варикоцеле, геморрой, плоскостопие, «рыхлость» связок и склонность к дисторзиям...