Наталья Горная

Ещё запомнился мне случай, уже после войны. Приехал в Бородихино к своей матери Герой Советского Союза Васильев Василий. То ли Иванович он был, то ли Васильевич — теперь уж и не припомню, столько лет минуло. Приехал не один, а с молодой женой и сынишкой лет трёх-четырёх. Мальчонка тот, говорили, был не его родной по крови, а от первого брака жены, но держался он с ним ласково, как с родным. И сама жена эта была, судачили в деревне, из семьи военных — статью, видать, взяла, не нашей деревенской породы. Оделась по-городскому, платье с иголочки, туфли на каблучке, и смотрела на всё вокруг с лёгким, снисходительным любопытством, как смотрят на музейную диковину...

В первый класс я пошла в сорок четвёртом году. Война ещё не кончилась, и жили мы, как и прежде, скудно, но матушка моя умудрилась сотворить для меня настоящее чудо — школьную сумку. Сшила она её сама, своими руками, из старого холщового полотенца, что когда-то, в мирной ещё жизни, было украшено по краям вышивкой — красными петухами да васильками. Полотенце то от времени поистрепалось, прохудилось в середке, но края с вышивкой матушка сохранила и пустила в дело. Получилась сумка с широкой лямкой через плечо и клапаном-крышкой, что застёгивалась на гладкую, ладно обструганную палочку. Я носила её с великой гордостью — ни у кого в классе такой красоты не было...

Было мне ещё до школы, годков пять или шесть. На лето матушка сооружала мне в огороде, в дальнем его конце, под раскидистым кустом смородины, особый «уголок» для игры. То было целое моё хозяйство, моя держава. Я натаскивала туда палочки разные — и прямые, как стрелы, и корявые, с сучками, похожие на крошечных лесных человечков. Из осколков фарфоровой посуды, что удавалось выпросить или найти, я устраивала там целые хоромы: черепок с синей каёмочкой — стол, белый, без рисунка — скамейка, а самый маленький, с золотым ободком, — парадное блюдо для праздничного застолья. И в этих хоромах селились мои куклы...

По соседству с нами, через два двора, жили Парунины. Прозвали их так по бабке — Парунье. Фамилию-то настоящую я теперь и не припомню, что-то вроде Невестенко, да разве в ней дело? В деревне у нас всё больше по уличному прозвищу величали, так оно и привычнее, и роднее выходило. Бабушка Парунья была женщина видная: крупная, дородная, с тяжёлыми, натруженными руками, что, казалось, и подкову согнут. В колхозе она уже работала мало — годы своё брали, — но по дому управлялась справно, и огород держала, и козу доила, и внука растила. Была у неё дочь замужняя, что подалась когда-то в дальние края и жила теперь где-то далеко, в большом городе...

Ранней весной, едва только сходил с полей снег и Иртыш начинал взламывать ледяные оковы, мои старшие братья, по родительскому наказу, отправлялись на промысел — разорять птичьи гнёзда. Только слово «разорять» тут не годится, слишком оно грубое для того, что делалось на самом деле. Брали они из каждого гнезда понемногу, с оглядкой и бережением: одно, от силы два яичка. Чтобы и птица не бросила кладку, и нам было чем живот подкрепить в голодное межсезонье. Ходили они и на иртышские заливные луга, и на дальние болота, где гомонила перелётная дичь. А вот сорочьи да вороньи гнёзда обходили стороной — считались те яйца погаными, негодными в пищу...

А неподалёку от нашего дома, рукой подать, стояла молоканка — низенькое строение, где принимали у селян молоко. С утра пораньше, ещё до солнца, тянулись к ней бабы и ребятишки с бидонами да крынками. Сдавали молоко сперва под план, государству, а уж что сверху — то и себе в зачёт. Подойдёшь с полным ведёрком, выльешь в мерную посудину с делениями на боку — приёмщик, мужик серьёзный, в замызганном фартуке, глянет строго, черкнёт палочку в замусоленной ведомости. И тут же молоко наше, ещё парное, тёплое, с белой пенкой, ухает в огромный сепаратор. А сепаратор тот двое мужиков крутят вручную, пыхтят,...

Лет с семи, а то и с восьми, нас, всю окрестную мелюзгу, уже определяли к делу. Посылали в поле полоть зерновые от осота. Трава эта злая, колючая, впивается в ладони мелкими шипами, словно еж под кожу лезет. Мы уж приноровились: прихватывали сорняк пониже, вместе с влажной землёй, чтобы меньше колол и в руке не проворачивался. Бригадиром над нашей ребячьей ватагой ходила старуха Ларьчиха. Жила она со снохой да тремя внучатами, и одна из девчонок тех, Любка или Нюрка уж не припомню, была мне ровесницей. Выходит, своих кровинушек тоже в поле гоняла, спуску не давала никому. Построит нас Ларьчиха в неровный рядок, оглядит хозяйским глазом и отмеряет каждому по четыре, а кому и по пять полосок...

Было мне в ту пору лет одиннадцать, а может, и все двенадцать. Стояла горячая пора сенокоса, и мы, ребятня, разумеется, вертелись тут же, при взрослых — кто грабли подать, кто водицы испить принести. А в обеденный час, когда солнце вставало в зенит и воздух плавился от зноя, мы с мальчишками по старой привычке побежали на Иртыш — остудиться, смыть с себя сенную труху и усталость. Полезли в воду, визжим, брызгаемся. И вдруг — не помню я того мига, словно кто вырезал его из памяти острым ножом. Говорят потом, попала я в воронку, затянуло меня в тёмную, холодную глубину, закрутило и потащило ко дну...

На маслозаводе у нас работали люди вольнонаёмные, не колхозные. И жилось им, по нашим-то меркам, куда вольготнее. Заводские сами держали огороды, скотину во дворе обихаживали, и труд их был строго по часам — от звонка до звонка, с нормированным рабочим днём. А главное, каждую получку несли им живые деньги в конверте, и на те деньги могли они купить в лавке всё, что душа пожелает и кошелёк позволит. Но вот что любопытно: дети их, заводские, бегали по улице в таких же точно заплатках и перешитых с отцовского плеча пальтишках, что и мы, колхозные. По одежде-то и не отличишь, чей сын сытнее ест. Были у нас среди таких семейств и добрые знакомые...

А вот ещё вспомнился мне Эдька, одноклассник наш. Ходили мы с ним тогда в седьмой класс. Был Эдька парнишка видный, смуглый до черноты, и усы у него пробивались куда раньше, чем у прочих сверстников, за что учитель наш, Михаил Степанович, его недолюбливал — всё казалось ему, будто Эдька этак свысока на него поглядывает. И вот однажды вызывает Михаил Степанович Эдьку к доске и велит написать какое-то слово. Эдька берёт мел и, недолго думая, выводит старательно: «железо». Я на задней парте аж подскочила — ведь знаю же, что надо писать «железа»! Всё у нас в деревне «акали», говорили мягко, нараспев, оттого и писалось по-своему, по-простому...

На исходе лета, в августе, а то и в самом начале сентября, подступала в колхозе горячая пора — уборка урожая. И тогда матушка брала меня с собой на льнище, теребить да вязать созревший лён. Вот уж где работа спорилась не за одни лишь трудодни — тут, ежели план по сдаче государству справно выполняли, перепадала и живая копейка. Потому и брала она меня с собой: лишние руки в поле не помеха, а глядишь, и на хлеб заработаем звонкой монетой. А вот на уборку овощей нас, ребятишек, уже не брали: в ту пору начиналась учёба, да и по дому дел всегда хватало — скотину напоить, в избе прибрать, за младшими присмотреть...

Случилось это в военную пору. Жили мы тогда в великой нужде, каждый кусок был на счету. И вспомнила матушка о давнем долге — о том, что осталась должна ей одна подруга, татарка из Айткулова. В хозяйстве нашем было до того худо, что возврат этот пришёлся бы как нельзя кстати. Путь предстоял неблизкий — вёрст шесть, а то и семь, и всё напрямик, по льду застывшего Иртыша. Вышла матушка затемно, а к дому подруги добралась уже ранним утром. Едва матушка переступила порог избы, как перед ней открылась картина, от которой защемило в груди. Посреди убогого жилья, у раскалённой докрасна буржуйки, сидела полураздетая подруга, а вокруг неё жались к огню чумазые татарчата, почти вовсе нагие...