Дневник мамы..

Ещё запомнился мне случай, уже после войны. Приехал в Бородихино к своей матери Герой Советского Союза Васильев Василий. То ли Иванович он был, то ли Васильевич — теперь уж и не припомню, столько лет минуло. Приехал не один, а с молодой женой и сынишкой лет трёх-четырёх. Мальчонка тот, говорили, был не его родной по крови, а от первого брака жены, но держался он с ним ласково, как с родным. И сама жена эта была, судачили в деревне, из семьи военных — статью, видать, взяла, не нашей деревенской породы. Оделась по-городскому, платье с иголочки, туфли на каблучке, и смотрела на всё вокруг с лёгким, снисходительным любопытством, как смотрят на музейную диковину...

В первый класс я пошла в сорок четвёртом году. Война ещё не кончилась, и жили мы, как и прежде, скудно, но матушка моя умудрилась сотворить для меня настоящее чудо — школьную сумку. Сшила она её сама, своими руками, из старого холщового полотенца, что когда-то, в мирной ещё жизни, было украшено по краям вышивкой — красными петухами да васильками. Полотенце то от времени поистрепалось, прохудилось в середке, но края с вышивкой матушка сохранила и пустила в дело. Получилась сумка с широкой лямкой через плечо и клапаном-крышкой, что застёгивалась на гладкую, ладно обструганную палочку. Я носила её с великой гордостью — ни у кого в классе такой красоты не было...

Было мне ещё до школы, годков пять или шесть. На лето матушка сооружала мне в огороде, в дальнем его конце, под раскидистым кустом смородины, особый «уголок» для игры. То было целое моё хозяйство, моя держава. Я натаскивала туда палочки разные — и прямые, как стрелы, и корявые, с сучками, похожие на крошечных лесных человечков. Из осколков фарфоровой посуды, что удавалось выпросить или найти, я устраивала там целые хоромы: черепок с синей каёмочкой — стол, белый, без рисунка — скамейка, а самый маленький, с золотым ободком, — парадное блюдо для праздничного застолья. И в этих хоромах селились мои куклы...

По соседству с нами, через два двора, жили Парунины. Прозвали их так по бабке — Парунье. Фамилию-то настоящую я теперь и не припомню, что-то вроде Невестенко, да разве в ней дело? В деревне у нас всё больше по уличному прозвищу величали, так оно и привычнее, и роднее выходило. Бабушка Парунья была женщина видная: крупная, дородная, с тяжёлыми, натруженными руками, что, казалось, и подкову согнут. В колхозе она уже работала мало — годы своё брали, — но по дому управлялась справно, и огород держала, и козу доила, и внука растила. Была у неё дочь замужняя, что подалась когда-то в дальние края и жила теперь где-то далеко, в большом городе...

Ранней весной, едва только сходил с полей снег и Иртыш начинал взламывать ледяные оковы, мои старшие братья, по родительскому наказу, отправлялись на промысел — разорять птичьи гнёзда. Только слово «разорять» тут не годится, слишком оно грубое для того, что делалось на самом деле. Брали они из каждого гнезда понемногу, с оглядкой и бережением: одно, от силы два яичка. Чтобы и птица не бросила кладку, и нам было чем живот подкрепить в голодное межсезонье. Ходили они и на иртышские заливные луга, и на дальние болота, где гомонила перелётная дичь. А вот сорочьи да вороньи гнёзда обходили стороной — считались те яйца погаными, негодными в пищу...

А неподалёку от нашего дома, рукой подать, стояла молоканка — низенькое строение, где принимали у селян молоко. С утра пораньше, ещё до солнца, тянулись к ней бабы и ребятишки с бидонами да крынками. Сдавали молоко сперва под план, государству, а уж что сверху — то и себе в зачёт. Подойдёшь с полным ведёрком, выльешь в мерную посудину с делениями на боку — приёмщик, мужик серьёзный, в замызганном фартуке, глянет строго, черкнёт палочку в замусоленной ведомости. И тут же молоко наше, ещё парное, тёплое, с белой пенкой, ухает в огромный сепаратор. А сепаратор тот двое мужиков крутят вручную, пыхтят,...