Случилось однажды

Первый глянцевый журнал попал к ней в руки случайно. Мать принесла с рынка завёрнутую в него селёдку, а десятилетняя Алёнка развернула обёртку и замерла. С мятой, пропахшей рыбой страницы на неё смотрела женщина такой красоты, что у девочки перехватило дыхание. Длинные ноги, блестящие волосы, платье, которое переливалось даже на бумаге. И подпись внизу: «Из Нижнего Новгорода в Париж». Алёна оторвала эту страницу, спрятала под подушку. В их двухкомнатной хрущёвке мечтать о подиуме было примерно так же уместно, как мечтать о полёте на Луну...

Я помню запах. Не порох, не гарь, не ту войну, о которой потом столько писали. Я помню запах самогона и кожаного ремня. Потому что для меня война началась задолго до сорок первого года. Меня зовут Колька...

Я хромал по дороге, которой больше не было. Там, где раньше лежал асфальт, теперь торчали куски кирпича вперемешку с землёй. Нога горела. Бинт, намотанный в три слоя, пропитался пылью и сукровицей, и каждый шаг отдавался такой болью, будто кто-то вгонял раскалённый гвоздь прямо в кость. Но я шёл. Потому что впереди был дом. Должен был быть дом. Меня зовут Аркадий Тихонов. Мне двадцать девять лет, хотя в зеркало, я видел лицо сорокалетнего. Война старит не годами, а минутами. Каждый обстрел прибавляет по месяцу...

Запах хлорки. Густой, едкий, забивающий ноздри до слёз. Семёну Григорьевичу Потапову было восемьдесят девять лет, и он лежал в палате районной больницы, а этот запах возвращал его туда, откуда он бежал всю жизнь. Медсестра вошла, поправила капельницу. Молодая, со светлыми волосами, собранными в хвост. Она улыбнулась ему дежурной улыбкой и вышла. А он смотрел на дверь ещё минуту после того, как она закрылась, потому что боялся закрыть глаза. Когда глаза закрывались, начиналось другое. В сорок третьем ему было двадцать...