Развод

Марина до сих пор помнила тот звук. Не крик, не хлопок двери, не звон разбитой чашки - нет. Звук был гораздо страшнее. Сухой, короткий, почти деловой: шорох купюр, которые Виктор положил на стол между ними, как будто закрывал счет в кафе, а не вычеркивал из жизни жену и двух маленьких дочерей. - Здесь пятьсот тысяч, - сказал он тогда, не глядя ей в глаза. - Я тебе все отдал, что должен. Марина смотрела на деньги и не сразу понимала, что происходит. За стеной спорили соседи, в детской Маша что-то...

- Ты думаешь, я шучу, Сергей?! Я правда ухожу! Слышишь меня?! УХОЖУ! Я до сих пор помню, как Ольга стояла посреди нашей кухни - той самой, где когда-то мы клеили обои по ночам, спорили из-за рисунка на занавесках, целовались у плиты, пока на сковороде горела картошка, и смеялись так, будто впереди у нас не жизнь, а сплошной праздник. Она стояла, вцепившись пальцами в спинку стула, и кричала так, словно хотела перекричать не меня, а все те годы, которые мы прожили вместе. Я смотрел на нее и не узнавал...

На столе рядом с недопитым чаем лежала толстая папка с документами. Любовь сначала подумала, что Антон опять принёс квитанции, но он посмотрел на неё так, будто делил не бумаги, а её жизнь. Кухня была тёплая, тесная, с жёлтым светом под потолком. На подоконнике темнела герань, чайник давно стих. Только часы на стене стучали ровно, упрямо, и от этого звука у Любови почему-то заныло под рёбрами. Антон сидел напротив. Гладко выбритый, в свежей рубашке, будто не дома был, а собрался на важную встречу...

Людмила младше меня всего на пять лет, но всю жизнь вела себя так, будто ей все что-то должны. И самое страшное, что я сама приучила её к этой мысли. Жалела, выручала, прикрывала, отдавала последнее, а она однажды вошла в мой дом как родная сестра и вышла оттуда уже с моим мужем. Если бы мне кто-то раньше рассказал такую историю, я бы только головой покачала. Сказала бы: "Нет, это уж слишком. Родная сестра так не сделает". Как же горько мне потом было вспоминать собственную уверенность. Меня зовут Марина...

На кухонном столе стояла чашка с тонким золотым ободком. Вера смотрела на неё и никак не могла вспомнить, откуда она взялась в доме. У них таких чашек не было никогда, а чужие вещи в семье появлялись редко, потому что Вера знала каждую ложку, каждую салфетку, каждый старый скол на краю тарелки. Запах был тоже чужой. Сладкий, вязкий, будто кто-то распылил духи прямо в прихожей и не подумал открыть окно. Вера поставила тяжёлую сумку с лекарствами на табурет, медленно сняла шапку и вдруг почувствовала такую усталость, что пришлось опереться ладонью о стену...

Валентина складывала в чемодан льняную блузку, аптечку и новый купальник, который купила ещё в мае, когда на улице лил холодный дождь и очень хотелось верить, что лето всё-таки случится. До отпуска оставалось меньше суток, и она впервые за много месяцев чувствовала не усталость, не раздражение, не привычную сдержанную обречённость, а почти девичью радость, от которой даже сердце билось легче. Алексей вошёл в комнату так тихо, будто боялся спугнуть не жену, а собственную ложь. Он постоял у двери,...