Книжный ларёк Эдуарда Байкова

В этом посте я привожу первые четыре главы (названные клипами) задуманного ещё в 2002 году романа "Футуроморфозы". В 2003-2004 гг. я изложил на бумаге (точнее - в электронном текстовом редакторе Word) первые три клипа. Жанр - киберпанк, футуристическая фантастика, постапокалипсис. Но... очень жёсткое, откровенное изложение - пресловутый трэш. По большому счёту это чтиво - описание (возможного) чудовищного будущего мировой человеческой цивилизации. Возможного - потому что речь идет об экстраполяции...

Мир Макса стал бесцветным и беззвучным, как выгоревшая фотоплёнка. Шестьдесят лет. Вершина карьеры — из грязи в князи, из репортёров в главные редакторы, а потом и в советники самого губернатора. Его слова имели вес, его книги стояли на полках, его имя знали все – каждая собака в любой деревне, как он сам шутил. Он был Коннором Маклаудом в мире региональной политики и журналистики — неуязвимым, неувядающим, вечным. Но шутки друзей смолкли вместе с ними самими. Родители, брат, несколько близких женщин — все ушли, покинув этот мир «скорби и печали»...

В сердце Европы зрела буря, куда страшнее демонов и ведьм. Орден Храма, вознесшийся до небес могуществом и богатством, стал тенью, заслоняющей и королевский трон, и папский престол. Жадные взоры Филиппа IV Красивого уже давно следили за сокровищами тамплиеров, а Папа Климент V, поселившийся в Авиньоне, стал послушной пешкой в руках французского монарха. Ромуальд, верный пёс ордена, выполнял самые тёмные поручения магистра Жака де Молле. Он видел, как роется крысиная нора предательства, чувствовал запах страха в коридорах парижского Тампля...

Владислав Карелин проснулся с пульсирующей болью в висках, как обычно после тех снов. Во снах он видел циклопические сооружения из камня, не подвластного времени, и существ, чьи лица были словно высечены из гранита звездных туманностей. Они говорили на языке, который не был языком, а скорее потоком чистых смыслов, и один из них — высокий, с глазами цвета расплавленного золота — смотрел на него, Владислава, как на родного, потерянного и вновь обретенного. Кофе не помог. Он сел за компьютер, откинув на мгновение мысли о предстоящем выступлении для одного высокопоставленного лица...

Эрнст Штальберг знал о возрасте всё — как о физическом явлении, как о философской категории, как о неизбежном спутнике человеческого существования. В пятьдесят восемь лет он всё ещё носил свой возраст, как дорогой, идеально сидящий пиджак — с достоинством, без суеты. Седые волосы, зачёсанные назад, лишь подчёркивали благородство черт, а в глазах, цвета старого коньяка, жила невозмутимая мудрость. Женщины на факультете философии всё ещё вздыхали в его сторону, но Эрнст давно перестал обращать внимание на эти вздохи...