Дневник Будулая

Читаю утром, пока чай не остыл, «Ведомости» по моему уезду — за сорок шестой, сорок седьмой, сорок восьмой. Годы — не просто страшные. Годы — чёрные, ак воронье над полем — не пролетели, а нависли , да так и остались — в памяти, в земле, в тишине за окном. Поразило — не число. Не цифра. А — имена. Марина, четыре года от роду — Пётр, сын Андрея. Лукерия Филимоновна — дочь Ивана, сын Спиридона. Николенька и Наденька — двойняшки, сын и дочурка Николая. Могилок — не найти. Время — как ветер по степи: сдуло, стёрло, заросло всё, да ивняком, да крапивой. Лес встал — тенью охраняет. Поле — золотой пшеницей колосится на том месте. Сытость даёт — нам, живым. А им — покой. Но память — не в земле. В слове. Вот и сейчас — благодарственной молитвой вспомнил. Тихо. Без слёз. Просто — вспомнил . — Значит, не зря жил. — Значит, не зря мы — здесь. Такие времена — гуляли тогда не редко. Холера — не гостья, хозяйка. Входила — не стучалась. Брала — не спрашивая. Уходила — не прощаясь. А мы — читаем. Смотрим. Вздыхаем. И — слава Богу — только читаем. Не знаем — по жизни. Не помним — по коже. Не чувствуем — по сердцу. Только — по слову. И припомнился дед мой, что будто живой сидел рядышком, молча чай грея заскорузлыми кочергистыми пальцами, да говаривал частенько — не громко, словно из нижней души слова вытаскивал: «Эх, внучок-дурачок.… Да ты, не кручинься. Они — не пропали. Пока ты их вспоминаешь — они — с тобой. Пока слово твое — живо, они — не ушли. Пиши. Говори. Шепчи. Пой. Коли забудешь — они — уйдут. А коли вспоминаешь — и земля вздохнёт, и небо кивнёт». А мы, живые — за это и держимся. За слово. За память. За пшеницу в поле, что растёт на их месте. Так что — не тяжко. Ладнёхонько. Пока сердце — бьётся, пока слово — звучит, пока дед рядом — никто не пропал. И замолчал. А чай, в кружке, ещё тёплый. Не стынет. @