Душевные рассказы от бабушки Агафьи

Начало: Двое крепких парней в спортивных костюмах молча оттесняли высокого мужчину к ржавым мусорным бакам. Он не просил пощады, только тяжело дышал и упрямо цеплялся пальцами за скользкий кирпич стены. Один из нападавших схватил его за воротник выцветшей куртки, намереваясь швырнуть в лужу. Дарья крепко сжала руль кроссовера. Очередная смена на ее частной типографии вытянула все силы — сломался немецкий печатный пресс, сроки по заказам горели. Салон машины пропах типографской краской и крепким остывшим кофе...

Тяжелые капли ноябрьского ливня монотонно стучали по крыше кроссовера. Дворники со скрипом размазывали потоки воды по лобовому стеклу, но видно ничего не было. Светлана устало потерла переносицу. Смена на главном производстве затянулась: подвела новая конвейерная лента, и ей пришлось лично стоять над механиками до глубокого вечера. Волосы и плотное пальто насквозь пропахли дрожжами и жженым сахаром. Свернув за угол супермаркета, она попыталась объехать затор на проспекте через дворы. Узкая асфальтированная дорога вдоль кирпичной стены освещалась единственным тусклым фонарем...

Сладковатый, густой аромат сандала и переспелой вишни встретил Риту в нос, как только она бесшумно прикрыла за собой входную дверь. В их с Вадимом квартире так никогда не пахло. Она сама предпочитала едва уловимые запахи цитруса. Этот тяжелый шлейф принадлежал только одному человеку — Яне. Ее близкой приятельнице еще со студенческих времен. Рита так и осталась стоять на коврике в прихожей, не снимая легкого плаща. Руки крепко держали картонную коробку из кондитерской. Два куска фисташкового рулета...

Молния на пуховике заела намертво где-то на уровне ключиц. Нина раздраженно дернула собачку, едва не сломав ноготь, и привалилась спиной к прохладной входной двери. В подъезде тянуло хлоркой и какой-то столовской едой с первого этажа. Снегопад накрыл город так плотно, что трассу перекрыли еще на выезде. Симпозиум реставраторов отменился, не успев начаться. Она так торопилась на вокзал ранним утром, что забыла свой счастливый термос на кухонном столе. И сейчас больше всего на свете ей хотелось стянуть мокрые ботинки, забраться под шерстяной плед и выпить горячего чая...

Надежда Ивановна аккуратно, стараясь не звенеть, опустила фарфоровую чашку на блюдце. На тесной кухне, где еще витал плотный аромат запеченной с яблоками утки и чеснока, этот едва слышный стук показался неестественно громким. — Я человек простой, Даша, поэтому спрошу прямо. Без интеллигентных реверансов, — голос Надежды Ивановны звучал ровно, но пальцы с коротким маникюром нервно перебирали край жаккардовой скатерти. — Тебе двадцать четыре года. Девочке, которая сейчас в комнате играет с моим младшим сыном, — восемь...

Заедающая пластиковая молния на старой дорожной сумке заскрежетала, наткнувшись на плотную ткань, и разошлась по шву. Ксения сидела на корточках посреди узкого коридора, безуспешно пытаясь запихнуть внутрь толстый шерстяной свитер. Ламинат под коленями был ледяным — из-под хлипкой входной двери их таунхауса постоянно тянуло сырым ноябрьским сквозняком. — Чего возишься? — голос Валерия сорвался на неприятный, визгливый фальцет. От его мятой рубашки исходил тяжелый, застоявшийся запах вчерашних посиделок с крепкими напитками и кислого пота...

Ключи со звоном полетели на тумбочку, сбив пластиковую лопатку для обуви, а следом на линолеум опустилась тяжелая спортивная сумка. Антонина стянула влажную от мокрого снега куртку. Из кухни доносился громкий смех и звон тонкого стекла. Она больше не собиралась терпеть этот абсурд в собственной квартире. Еще полгода назад жизнь Антонины была подчинена строгому, но понятному графику. В ее небольшом ателье по ремонту и пошиву одежды с раннего утра кипела работа. В мастерской всегда пахло паром от утюжки, маслом для машинок и подпаленной ниткой...

Связка ключей брякнула о металлическую полку в прихожей. Вера не стала снимать туфли, просто прислонилась плечом к косяку и смотрела, как муж суетливо всовывает ноги в кроссовки. Задники у кроссовок давно стоптались, но новые Илья покупать отказывался — играл роль человека, у которого нет ни копейки. — Вер, ну ты же взрослая женщина, должна понимать, как работает бизнес, — Илья раздраженно дернул заедающую молнию на ветровке. — Логистика встала. Машины на таможне сутками торчат, проверяющие лютуют...

Звук был такой, словно в прихожей с высоты человеческого роста уронили набитый камнями чемодан. Я вздрогнула, пролив горячий американо на свежие сводные таблицы, и тут же почувствовала тяжелый, кислый дух. Так пахнет в старых, давно не проветриваемых кладовках: смесью рассохшейся фанеры, пыльного бархата и залежалых вещей. — Принимай антиквариат, Ксюша! — голос Романа звучал с той снисходительной барской интонацией, которая прорезалась у него примерно год назад. Ровно в тот день, когда он уволился из логистической компании, чтобы «найти свое истинное предназначение»...

Вжик. Скрежет упаковочного скотча противно полоснул по ушам. Даша навалилась коленом на непослушные створки картонной коробки, приминая пухлый зимний пуховик Ильи, и с силой провела пластиковой лентой по шву. Готово. В прихожей громоздилась уже шестая по счету коробка. Рядом сиротливо жались два плотных строительных мешка с его обувью. В квартире стоял тяжелый, спертый дух пыли, потревоженной на верхних полках, и приторно-сладкого мужского парфюма. Три года Даша терпела этот навязчивый аромат на своих подушках...

Тихий звук выпавшего из рук пакета с глиной показался мне самым громким на свете. На светлом паркете гостиной, странно подогнув ноги, лежала моя бабушка. Ее любимая шерстяная шаль сползла на пол, а рядом валялась перевернутая чашка. В голове все помутилось. Я бросилась к ней, опустилась рядом, судорожно протягивая руки к ее тонкому запястью, чтобы нащупать пульс. И в эту секунду рука Лидии Васильевны, еще мгновение назад казавшаяся совершенно неподвижной, крепко перехватила мои пальцы. Ее глаза резко распахнулись...

Спортивная сумка с глухим стуком приземлилась на светлый ламинат. Следом полетел скрученный в узел кашемировый пуловер. Тот самый, который я подарила ему на Новый год. В коридоре было душно, пахло влажной шерстью от пальто и терпким мужским парфюмом. Точнее, парфюмом человека, который последние восемь месяцев играл роль благородного спасителя в моей собственной квартире. — Да кому ты нужна! — кричал Илья, нервно дергая заедающую молнию на сумке. Лицо его покрылось неровными красными пятнами, а дыхание сбилось...