... и литература.

Старое пальто. Подруга себе купила шубу, черную каракулевую со светлым норковым воротником, а мне отдала своё старое пальто. И до какого времени оно меня выручало в зимние холода. Обновку и я себе не замедлила справить, но впечатление, и главное, значимость его до сих пор вспоминаю с благоговением.  Мы тогда с подругой были девушками на выданьи, холостячки, поэтому внешний собственный вид товара должен быть на лицо. Подруге хорошо, она уже работала, а я-то всё ещё на семейном иждивении, поэтому с лицом этим были кое-какие трудности. Соберёмся с ней куда-нибудь, она в новом, я в старом. Ну какие тут знакомства. Женихов вообще если не по статистике, то раз, два и обчелся. Им не лишь бы какую под венец вести, а состоятельную, чтоб не стыдно было, а выбора-то особо не было. Потому со старым пальто у меня не складывались отношения, обидно было, у подруги женихов пруд пруди. А мне какие-нибудь неудачники всё попадались, ну те, которые ничем старым не брезговали. Мало того, ничем не брезговали, так и не знакомились даже, перспективы как бы не видели. Засмеют ведь товарищи. Мужчина, он приучен к гордости на правах своего гендерного первенства, поэтому мог себе позволить самую лучшую, без сравнения с самим собой, разумеется. Так мы и ходили, подруга на свидания, то с одним, то со вторым, а я страшненькая, как бы подстраховывала её, но одна-одинёшенька. Долго ли, коротко, случился и на моей улице праздник. Пальто злополучное выбросила, оделась по-городскому, ну чем не жена. Гордись, говорю супругу. А сама нет-нет да и вспомню свой образ в старом пальто, это же какое захолустье. Нет-нет да и вспомню. Это же оно меня сдерживало от публичной разгульной жизни. Это же оно меня как могло по-своему приучало к скромности, ну не может женщина абы в чем показаться на людях. А подруга до сих пор в поиске. Говорят, она уже третьего нашла, в шубе-то.

Их иногда с модераторами путают. Из чего делают гражданское общество. Гражданское общество, это так, либо оно есть, либо его нет. Но на Дзене всё по-другому, если чего-то нет, то его надо сделать. Хоть из пальца "высосать, так говорят. На этот раз комментаторы попались под горячую руку. Ну и кто у нас там идеологией занимается, в смысле "отсосами", ну не могут они ждать милости от природы. Вот и подрядили армию безработных журналюг шастать по новостям, как будто люди сами эти новости прочитать не могут. А чтобы была видимость обсуждения, наняли опять же комментаторов и дали им добро на все гнусности ради высокой цели. Тут их весь интеллект и выкладывается. Наймиты комментаторы распределили себе журналюг и пасутся, так что их всех пересчитать можно, кто у кого, сколько этих переписчиков и передатчиков на сайте имеется, как попался примелькавшийся комментатор, так палец загибай. Их иногда с модераторами путают, а скорее всего они и есть эти самые модераторы комментаторы. Они даже юзерпики свои не меняют, так и шпарят на одном все, да еще соревнуются, кто первым окажется под постом. Человеку с улицы сразу и не догадаться, что тут делается, и каким боком все выходит. Думает, надо же, свобода, обсуждают, высказываются, и чем откровенней, тем натуральней, под народ косят. И даже чего-то добиваются, кому-то может показаться, за страну болеют, о будущем беспокоятся. Появится новенький, а ему пыль в глаза, набегут, наговорят любезностей, и где он дальше, канул в пропасть, или как дурак посты никому не нужные пишет. Большая это беда, когда человеку не с кем общаться. Это же не просто дневники, во сколько встал, когда лег. А тут все сами по себе, сами с собой разговаривают, с вымышленными собеседниками, обращаются к кому-то, думают, что эти друзья у них есть. Есть, конечно, в списке, молчаливые соучастники большой идеологической аферы под названием гражданское общество.

Я помню детскую игру. Я помню детскую игру, Мы строили дворцы, Песок - неподходящий грунт, Но дети - мудрецы! Никто нас не учил тому, Кто должен быть царем, Но как наказывать слугу, За то, что несмышлен? Мне говорили, главный ты, Покорность жди вокруг, А я из круга выходил, И был слугой у слуг. Мы поиск истиной зовем, Но движет нами здесь Тщеславия зовущий звон Итог, а не процесс. Несется с ценностями челн И режут волны киль, И каждый страхом обречен За берегом следить. Оставить незаметный след И спрятаться в тени, Спасти послушностью своей Весь этот хрупкий мир, И детской мудростью вспоен, Я не дерзал корон, Чтоб видеть осени огонь И слушать грохот волн.

Суета сует. Когда-то про журналистов в ЖЖ. Свои обещания надо сдерживать раньше, чем их произнесешь. Никто за язык не тянет. Сказала, что больше не напишешь ни одного комментария, значит не напишешь. Но я не убеждена, что именно мои комментарии не нужны. Журнал потому и "живой", что есть возможность комментировать. Но это так, к слову. На самом деле все намного сложнее. Была не так давно статья у кого-то о засилье журнала журналистами. Даже сравнение приводилось о недопустимой частоте их пребывания на один квадратный метр. А ведь это диагноз. Вот и ты ощутила последствия этого переизбытка нервных, самолюбивых работяг, которым по роду своей деятельности чуть ли не запрещено писать о себе, а хочется. Ну кто когда обсуждал или жалел эту безымянную сущность, краткое обозначение которой можно при желании обнаружить лишь в самом конце написанной статьи. Мало того принизительного положения, когда вместо того, чтобы самому оказаться центром публикации, журналист должен неизвестно кого преподносить читателям безусловно как героя, он еще и понимает, что никогда не станет таким героем, а всего навсего функцией отражать вне себя происходящие события. Но с этим журналист мириться не может. Контент журнала дает возможность такую "несправедливость" устранить, чтобы эта номинальная сущность проявилась в комментариях, и не в простой оценочной фразе или поправке, а в целой тираде, направленной против ничего не подозревающего об этой задавленной протестующей личности журналиста неудачливого комментатора. Это называется склока. Вот тут он, автор, что называется, герой. Естественно, к нему и отношение, как к герою, всеми такими же с ущемленным самолюбием читателями, которые в силу все того же, но уже читательского положения ограничены самовыражаться. Сами говорят, что "ни вы ни ваше мнение здесь никого не интересует", и даже не интересно уже, что таких комментаторов в свою очередь должно интересовать. Но именно здесь и зарождается это "злословие", которое характеризует журналистику вообще. Тот же Оскар Уайльд говорил еще по этому поводу о "дарвиновском законе выживания зауряднейшего", понимая заурядность, как не видеть общего, того, чем богата философская мудрость. Закомплексованные дельцы новостей, манипуляторы мнений, закулисные организаторы скандалов, - и все это приправлено пустой политической болтовней, на фоне которой, они думают, им удается оставаться читаемыми. Комментаторство - тоже болезнь, и лучше не допустить, чтобы она перешла в стадию неизлечимости. О своем здоровье надо время от времени не только думать, но и заботиться. Автор: Жанна Жукова на 22:52 Комментариев нет:

Мир другими глазами. Комментировать - самое последнее дело, это уже когда язык заплетается и в голову ничего хорошего не лезет. Тогда только остается "вякать" на луну, на судьбу, на местных чиновников. Но застолбить им, комментаторам, себя надо. В этом убедилась, как только перестала писать комментарии. Это как ощущения алкоголика, живущего неделю без спиртного. Мир другими глазами. Будто вышла из тоннеля на свет и вздохнула облегченно, рывок сделан. Следующий шаг, не читать комментарии других, заражают. Это такой язык абсурда, когда мыслей нет, а только эмоции и в основном восклицательные, потому что отрицательные эмоции автору поста не нужны, их можно только на другого комментатора обрушить, как случайно вылитое помойное ведро в форточку. И завязать "срач", на который сразу сбегается куча зевак, одним от нечего делать, а другим опять же свои отрицательные эмоции куда-то скинуть. Автор же, когда натыкается на чей-то "взахлеб", тоже не может остановить себя от соблазна, но в отличие от тупых комментаторов, он в теме, поэтому ему ничего другого не остается, как констатировать эту тупость. Читать комментарии, более того, признак дурного тона, это все равно, что бульварная пресса, сниженная, вульгарная, ненормативная лексика, плохой слог, узко-стилистическое однообразие, преимущество тюремно-базарного порядка. Приличному человеку там делать нечего. Не уважать себя. А как все липнет, мат, словечки всякого рода, позиция гавкающего из конуры цепного пса, подобие разъедающих эрозийных вирусов, которые проникают и убивают речь. И что интересно, что эти борзописцы о себе думают, это же прямо изречения какие-то, шизофреническое вещание, предсказания космологические, но в основном панорама такой всероссийской эротики поголовного, масштабного изнасилования. Самое слабое у человека место, речь. Незащищенное, открытое и предательски обнажающее всю его гнилую внутреннюю сущность, которую он называет душой.

Сказка. Зеркало. Давно это было. Прилетели на Землю инопланетяне. Походили, пообщались и поняли, что земляне все кого-то ждут и верят, что тот, наконец, прилетит, объявится воочию. И решили они людям помочь. Они спросили, хотели бы они увидеть своего кумира. Люди радостно согласились. Тогда инопланетяне принесли большое зеркало, которое нашлось на корабле, и попросили одного из людей заглянуть в него. А так как к тому времени люди еще не знали, как изготавливаются зеркала, для них это было очень удивительным, кого-то увидеть там. Это и есть ваш Бог, сказали инопланетяне и улетели, оставив людям большое зеркало. С тех пор, всякий, кто заглядывал в него, видел самого себя, хотя и верил, что это и есть тот самый Бог.

Грозостой. Перед грозой особое затишье. В первоначальном звуке онемев, И спрятав под сосновой крышей Свой нарастающий природный гнев, Там наверху макушками касаясь, Туч неподъемных нарастал свинец, Сойти в поток обильного каскада Готовился непризнанный творец. А сосны горделивые вот только, Уже склонили перед ним себя, Пытаясь поклонением нестойким Предотвратить последствия дождя. Сидели птицы, будто ждали эха, На каменных облепленных плотах, Вода одна не сдерживала смеха, И не боясь тому причиной стать. Все это приближалось символично, Врезаясь между соснами и морем, И будто ожидало только клича, Чтоб двинуться несметною ордою. Смочили пыль увесистые капли, Мгновенно пляж широкий обезлюдел, Убежищ понадежней все искали, Чтоб переждать сорвавшуюся бурю. Тягуче зачастило проливными, Шурша еще не смоченной листвой, Чтобы потом обрушиться лавиной В сверкающий, гремящий грозостой. Ионами со всех сторон трещало, Перемешавшись с ветром и дождем, Как будто необдуманная шалость, Кому-то наиграться не даем. Теперь везде гремело не по-детски Сшибало глыбы ненавистью злой, И топью заполняло беспросветной Пространство, зараженное грозой. Чуть на минуту небо расступилось, Не угодив рассерженным раскатам, Еще темней пошли зрачки из тыла, Не затихал воинствующий запад, И солнце в промежутке озарило Тьму голубой наивности бездонной, Чтобы с ожесточенностью звериной Вновь запустить небесного дракона.

Осенняя погода уже не шутит. среда, 1 октября 2014 г. Осенняя погода изо дня в день уже не шутит, тучи собираются мерзлые и с ветром обязательно, чтобы нестись оголтело по дворам, вороша наметенные дворниками кучки листьев, может полоснуть дождь по сушняку, но тут же потеряется в желтом нагромождении парковых ансамблей.  Клен как всегда впереди всех, такой сентиментальностью несет, что прямо волнуешься от этих падающих без конца узорчатых вкладышей, березка за окном преобразилась, посветлела, но такая же густая как и летом, макушку обнесло, на ней хорошо воронам, устроили себе наблюдательный пункт. Утром появились чайки, шумные суетливые, далеко залетают в город на пруды, какие-то чижики, от горшка два вершка, сидят в кустах вместе с воробьями, голуби расхаживают, по-хозяйски собирают колоски, снег может пойти со дня на день. .Редкое дерево может так встрепенуться на ноябрьском ветру каждым своим листочком, еще не до конца пожелтевшим, но уже готовым сорваться в необозримый полет вместе с подступившей осенью. Деревья вокруг вступают в несоразмерное состязание с бореем, березы, сосны раскачиваются ветвями, скрипучими макушками, кустарники скученностью своей недовольно шумят, тополя гнутся сразу серебристыми стволами, и только коренастая ольха, не растерявшая свою летнюю стать, дрожит на холоде, но и не помышляет даже расшаркаться перед чернотучьем, налетевшим со всех сторон,будто чует солнце, что оно где-то близко.

Женщины всегда хотят быть лидерами. Девушек и жен своих сыновей я всегда воспринимала как явление. Не как одноразовая тарелочка для холостяцкой квартиры, а водоворот, перевертывающий всю мою с ними трудную и долгую жизнь без наших отцов в бездну непонимания и забвения. Отцы, которыми меня окружала моя мать, существовали с разной мерой приближения и удаленности, и потому не сформировали у меня стойкого литературного образа полноправного члена очага, чтобы я передала его своим детям. Не усвоившие его мои дети также терялись в неустойчивости своей мужского положения то слишком нарочитой активностью, то быстро сменяемым равнодушием и сдачей позиций к победному ликованию своих женщин. Женщины всегда хотят быть лидерами, хоть и скрывают это, когда это зависит от мужчин, зато в детском окружении они берут реванш и становятся диктаторами. Но как бы я не переживала за сексуальное спокойствие моих мужиков, за женщин я переживала больше. Как женщина, я понимала всю эту напускную феерию красоты, здоровья и тайной озабоченности исключительно своим собственным обустройством, и потому не верила им никогда, а только ссылалась на верность и порядочность, которые должны быть в любых отношениях, и тем более, в семейных, и не знала, кого мне благодарить, что у меня не дочки, а сыновья. С дочками мне бы пришлось преодолевать больше трудностей, надо было перешагнуть через себя, чтобы остаться для них образцом подражания, или отойти в сторону, чтобы не слышать укоры и претензии. Сыновья от меня ничего не требовали, они удивительно легко прощали мне мою женскую заскорузлость в заброшенности, иронично посмеиваясь над моими приспособительными приоритетами, изредка примеривая себя в роли тех оставленных мною мужчин, обвиняя меня и только меня, что не сделала ни одного шага, чтобы оставить их около себя. Сыновья понимали меня всю, а девушек своих только приспосабливали к моим привычкам и понятиям, не желая разбирать естественные в таких случаях конфликты. И это тоже была жизнь, которая вот-вот должна смениться другой, где для меня уже не отведут никакого места и никакой роли, как отсыхающей сосновой ветке на родовом стволе стремящегося в высоту дерева.

19.10.11 Экономическое. Есть у нас, однако, товарищи, которые уже С курсом будущего правительства не согласны, Текущие дилеммы, говорят, в бюджетном дележе Рисками в экономической политике опасны. Мол в таком сейчас страна состоянии дел Что приоритеты выявить абсолютно невозможно, Потому что всем надо сразу, а денег нет, И не будет, даже если кто-то вылезет из кожи. Модернизация, как вечный квартирный ремонт, Одно модернизируешь, другое тут же стареет, А кризисы, они свой образовали единый фронт, И парализуют все рынки на мировой арене. Сегодня свои расходы контролировать мало, И контроль этот нам не удается, тем более, Надо видеть последствия нефтегазового обвала И выводить расходы на снижающую траекторию. Конъюнктура цен характеризуется цикличностью, Сегодня - сто баррелей, а завтра - пятьдесят, Но пусть каждый гражданин отчитается лично За проценты к ВВП от не съеденных поросят. Упрекать правительство в его амбициозности Означает не видеть настоящего положения, Страна доведена до стадии такой изношенности, Что для нее не реальными будут сбережения. Страна от этих экономий просто обанкротится, И пойдет с молотка, не способная выжить, Эмиссия, инфляция, начнется безработица, Идеологический, стратегический кризисы. А тут еще армию модернизировать надо, Это вам не пенсии и учительские зарплаты, Тут только на одни военные парады Нужны хорошо оплачиваемые солдаты. Рывка вперед стране просто не выдержать, Разворовываются самые важные объекты, Баланс возможностей и собственного имиджа Надо учитывать по правилам конкретным. Ресурсы продадим, а что там будет дальше, В беспомощности политической расписаться, Прикрыться патриотической фальшью, Которую назовут процессом модернизации.

 Однажды воскликнув. Однажды воскликнув, что все относительно, Альберта Эйнштейна поздравив с рождением, Реальность вот только нашу российскую Философ не смог одолеть рассуждением. Столкнув абсолютность свободы и власти, Оставив реальности право на гибель, Он выбор представил в прообразе свастик, Как волю на все своего господина. И Гегель не знал, а уж Ницше тем более, Где этих искать торжество диалектик, Они родились на российской обочине, Из судорог чванства и страха под плетью. Трудом унижая, росла суверенность, Садизмом росла абсолютность закона, Реальности ложь приходила на смену, К нулю приближая права непокорных. И в чем же тогда относительность власти, А значит и смертность в рабе господина, И с чем не приходится больше считаться, Считая, что все доказательства мнимые. Реальность, она существует и целью, И средством, и волей своих интересов, Россия обочиной будет и центром, И будет последним судом и процессом

Про будущее.. По признакам осеннего увядания люди определяют конец лета. У нас почему-то все с заду на перед получается. Вот как так получилось, что будущее оказалось не впереди, а позади, в частности за НАМИ, и к нам оно как бы никаким боком так и не поворачивается. То, что все мы мыслим исторически, сей факт никто не замалчивает. Сидел-сидел россиянин за высокой берлинской стеной, смотрел картинки о загнивающей буржуазии, и даже читал Шпенглера о закате Европы. И тут вдруг раз, и ворота открылись, и на тебе, цивилизация во всей красе. А мы глазенками луп-луп озираемся, красоты рассматриваем, и со своей цивилизацией сравниваем, и понимаем, что никакого сравнения нет. Для того, чтобы так жить, нам не то чтобы время нужно, а все те перипетии надо пройти, какие на долю Запада выпадали. Иначе у нас такого не будет. Никогда. И тут вдруг какие-то футурологи выскакивают, говорят, что они знают, какое у нас, у всех будущее. Шпенглер, он про цивилизацию толковал, про постепенность, а мы перескакиваем, скакнем одной умной головой вперед, потом всем народом дожидаемся, подтягиваемся. Знать бы, какие они, футурологи, книжки читают, чтобы так говорить. Мифы строят и будут строить бесконечно, и, как ни странно, все они про будущее. Вместо идей, догадок, морализаторства началась эпоха моделирования. Времени как судьбе, как пространству, как и математике, пришел, видимо, конец. Трагичность этих определений очевидна. А с государственной высоты она еще более очевидна, чем снизу , нам, пребывающим в прежних символах, только и занятых тем, чтобы постигать их все снова и снова, целыми поколениями. Нашим государственным верхоглядам конец уже виден, нам - еще нет, мир нам все еще кажется бесконечным. Вот и гадай теперь, о каком будущем нам говорят наши футурологи. Может быть это космос, скорее всего, пространство расширяется, уже не вмещаясь в толкования души, в красоту тела, в величие архитектуры. Культура превращается в мощный бросок цивилизации за пределы Земли, но это и есть конец культуры. Где нас застал этот культурный европейский апокалипсис, чтобы новой живой веткой отпочковаться от него и уйти, похоронив, снова, как обычно, перешагнув сразу несколько формаций. В чем наша судьба, где та функция, которая определит смысл этих бесконечных перешагиваний, не достигнув зрелости, вечных метаморфоз, которые может быть и спасают нас от разложения.