ГОСТЬ

Эти гвозди, вечные истины, которые всегда остаются на своих местах. Наверное также, как земная ось. Если ее вдруг взять и переставить планета все равно будет вращаться вокруг этой оси. В одном фильме видел такой диалог двух героев. - Подумай, - грозно предостерегает отрицательный. – Земля круглая, неизвестно, как она может повернуться. - Дурак ты, - отвечает ему положительный. – Она всегда в одну сторону вертится. Я подошел к стене выбрал просвет в линии вбитых гвоздей, приставил и забил свой гвоздь обратно в стену обухом топора...

Под рукой в груде известковой крошке нащупываю что-то твердое. Гвоздь. Старый кровельный гвоздь. Он выпал из размытой дождями кладки и бессмысленно лежал в куче известковой крошки. Солдат, павший в битве со временем. Гвоздь был старинный, кованный, длинной в ладонь, с граненой квадратной шляпкой, сохранившей следы кровельного молотка. Такие гвозди делались руками деревенского кузнеца. Каждый отдельно, каждый словно заново, от начала и до конца. Потому и смотрится этот гвоздь гордо и достойно рядом со своим современным потомком, червем торчащим из обломка доски. В тот миг этот старый гвоздь вдруг стал для меня чем -то совершенно иным...

Сравнение так себе, но уж как есть. Ничего иного в голову не приходит. А вот мыслей рождается много и ведь как они тут в тишине аккуратно складываются. Узора не выходит, но все ровно одна к одной. Если бы не проплывающие изредка автомобили, можно было бы подумать, что время здесь застыло. Шло, шло время, дошло до этого места и остановилось. И теперь вся история этого места, и вообще всего моего народа, лежит на этой проплешине под серым небом, как отпечаток древнего ящера в куске древнего песчаника. Я стою под небом, окруженный кирпичными стенами. Сквозь высокие провалы окон внутрь заглядывает октябрьская пустота...

Про жизнь можно рассуждать и думать по-разному. Спорить тоже можно, спорить, даже предпочтительнее. Сегодня все спорят про жизнь, про настоящее, а особенно про прошлое. Но для меня, потомственного горожанина, почти всю жизнь прожившего в деревне, в этих спорах нет ничего, кроме суеты. И вот ведь пропасть, понимаешь, что все это суета, а отрешиться от нее не можешь. Отовсюду наваливается этот «белый шум». Иной раз не совладаешь с собой, решишь в него вслушаться и ничего ведь хорошего не выходит. Весь день потом голова забита пустотой. Вот ведь какой оксюморон выходит. «Голова, заполненная пустотой»...

Он снова сделал паузу. Из-под забора высунулась курносая собачья морда и с виноватым видом поплелась к хозяину. А году в пятьдесят втором у меня срок вышел, - продолжил он, грозя собаке пальцем и улыбаясь. – Но умные люди подсказали, что мне лучше в Воркуте остаться. Суди сам, приедешь на новое место, а на тебе пятьдесят восьмая как клеймо, на всю жизнь. Чуть что тебя, что не так к тебе. Так я и остался на севере. Работал на шахте как свободный. Такая вот добровольная каторга. - А я думал вы местный. - Я тут местный с шестьдесят восьмого года. Когда уже стало ясно, что никто нас горемык больше не тронет...

- Когда нас привезли на шахту, туда же пригнали еще одну партию. Мы сначала не поняли кто это были такие. Тихие какие-то. Оказалось, что это попы да монахи. Согнали их к нам чуть не со всего севера. В основном там были одни старики, но было и несколько мужиков помоложе. И вместе с ними приехало начальство и представляет нам новое оборудование. Мы доходяги стоим, смотрим, а нам выкатывают тачку, которая и на глаз в полтора раза больше нашей прежней. Ну думаем все ребята - хана. Среди нас кто постарше зашумели, что мол не свернуть нам такую! Дайте прежнюю! А начальству что, им план нежен. Нашу выработку считают по отвезенным тачкам, а на верх отчитываются уже по вагонной кубатуре...

- Ты же понимаешь, Наташенька, что нам рано. Так, что давай-ка мы с тобой по возвращении сходим к доктору. Иначе я даже не знаю, как нам быть дальше. Эти последние слова вылетели из меня с такой страшной и тошнотворной интонацией, что мне самому стало тошно. Но тому, кто внутри меня говорил их, по-моему, стало наоборот, совсем хорошо. Она вдруг выпрямилась как струна, сбросила с себя полотенце, схватила висевший на спинке стула сарафан и хлестнула меня так, что я едва успел заслонится руками. - Дурак! - крикнула она и резко вышла из комнаты. Пока я путался в брюках и накидывал рубаху ее уже и след простыл...

А справа жил одинокий очень пожилой дядька, с забавной фамилией Чик. На его калитке висел почтовый ящик "Чик.С.М." Почти весь день он трудился в своем садике, а иной раз по целым дням сидел на солнце. Или подолгу рыбачил со своей лодки. У него над крыльцом висели гирлянды из сушеных бычков. Из живности у него еще были куры и маленькая собачка. Курносая и ушастая французская бульдожка по кличке Бантик. Хозяин был во всем какой-то расслабленный, медлительный и вялый. Наверное, таким и должен быть самодостаточный южанин. Наташка, однажды, сказала, что он похож на рыбака Сантьяго. А Бантик была полной его противоположностью, она целыми днями шлялась по хутору, словно предоставленная сама себе...

Автобус заскрипел тормозами и торопливо распахнул двери, желая, чтобы мы успели выйти в облако поднятой им пыли. Павильон остановки стоял, чуть покосившись из-за того, что земля под ним вздумала проваливаться в тартарары. Но металл не желал отправляться следом, изогнулся, просел, но выстоял. Он собирался сопротивляться падению и дальше, и был так убедителен, что на него даже нанесли свежий слой краски, десятый или двадцатый. Хуторок был дворов в двадцать. Он ютился в тенистой низинке, куда от остановки вела асфальтовая дорожка. Сверху он был виден целиком, а дальше за крышами блестело море. Казалось, что хуторок стоит прямо на берегу, но это было не так...

Хроноплан оторвался от земли и пронесся над стартовой площадкой. Сергей развернул машину в сторону портала включил приводную систему и нажал на газ. Хроноплан устремился к воротам, стрелки приборов ползли вверх, двигатель набирал обороты. Секунда и серебристый самолетик исчез в пространственном проходе протянувшемся к хронолокации «Средиземное море 31.07.1944» В глаза ударило солнце и Сергей, войдя в вираж, стал описывать круг, машинально вглядываясь в просветы между редкими облаками, плывущими над серебрящимся морем. Он понимал, что глазами он ничего не увидит. От машины Йозефа, Сергея могли отделять не только мили, но и часы...

- Вам, технарям, в жизни не понять того чуда, которое происходит. - Ты погляди на него, - усмехнулся Иван Иванович. - Нам технарям не понять. Мы это чудо сделали, а понять его только тебе, «стьюденту», и можно? - Ах ты гнус с высшим образованием, - Кулаков высунулся из-под фюзеляжа и швырнул в Йозефа промасленную тряпку. Пилот лихо уклонился от этого снаряда. Кувырнулся назад, соскочил на траву и закатился смехом. - Выбор времени по желанию испытателя, - воскликнул Йозеф. – А это значит, все идет отлично и теперь мы может поработать в свое удовольствие. Правда, Сережа? Сергей сидел перед монитором и пролистывал записи внешних камер...

Кот бесшумно подкрался к изголовью кровати и мелодично замяукал, настойчиво требуя от хозяина проснуться и выпустить его в террасу. Сергей проснулся. Кот был невероятно пунктуален, он просился в двери всегда в 3:35 утра. Сергей встал с постели стараясь оставаться в полудреме. Иногда у него получалось проснуться не до конца. И тогда была надежда, вернувшись в кровать досмотреть прежний сон. Выходя из комнаты, он машинально сунул ноги в тапочки и, придерживаясь за стенку, спустился по крутой лестнице. Спускаясь, нужно было не споткнуться о кота. Сергей справился и с этим. Кот шмыгнул в предутренние...