alexanderpeterman

Он рождён был среди света — невыносимо ярких дней, Каждый шаг его, как пламя, жёг пути для всех людей. Его мысли шли быстрее, чем мог слышать гул толпы, Он строил башни из идей, но рушились они. «Беги вперёд!» — кричало время, И он спешил, не зная сна. Но каждый миг, как нож под ребра, Себя терял в тени окна. Работа — деньги, славы крохи, Но вечный голос в голове: «Не стой, ты будешь погребённым Средь нищих душ в своей пустоте!» Он искал ответы в книгах, В зеркалах своих чертогов. Но везде одно — ошибки, Словно круг из недотрог...

Мир — огромная машина, без души, без сна и лиц, Каждый болт скрипит, как вечный хор забытых птиц. Программист в бараке низком — грязь, метал, порезы стен, На рассвете вновь на дело — к виртуальной смерти плен. Его клетка поднимает, над бездной летит трос, Снизу пропасть, ржавый хаос, дым уносит жалкий голос. Там внизу не видно края, только тени и скелет Машинёрии слепого, что вращает тьмы карет. В техникуме, грязь на стёклах, лампы светят в полнакала, Запах масла, гарь, и шёпот из углов, где жизнь пропала...

В лесу, где снега хоронят следы, Где ночь без звезды, где молчат холмы, Шел француз-колонист, оставив костер, Одинокий, как тень, в этот вечный простор. Холод бил по щекам, как плеть изо льда, А ветер, как зверь, терзал облака. Но пугающе было не это совсем — Лес звучал, словно шептал: «Ты чужой в этом тлен». Он вырыл землянку в промерзлой земле, Среди сосен, где тени блуждали в золе. Его дом был убог, но тепло хранил, А за дверью ночами кто-то ходил. Сначала лишь шаги, осторожные, тихие, Но странно — не слышно хруста на снегу...

Война, голод и мор, В Берлине фашизм был остановлен, И когда казалось, Что новое противостояние, Вот-вот придет, Воззрел человек на космос. Еще с древнейших времен, Поднимая голову на небо, Волновал людей вопрос, Ярких точке и божеств. Кто живет в той мгле, Наблюдают ли за нами, Спустятся когда-нибудь они, И с какими планами. Однако решил полететь к ним человек, Первым на встречу, руку пожать, Верней сказать животное – собака, Самый верный друг, что не даст соврать. Из всех живых существ, обособил...

Отчаянье заполоняет сердце, будущего нет, не видно в дворянских дебрях, обложено поруками с ног до головы крестьянство, прихотями пап и герцогов своих, Монархия – править должен избранник Божий на этой земле, давая подданным защиту от врагов извне, Но кто же даст ее внутри, от голода, поборов и бедности, король не смог, казна пуста, люди недовольны, Только и остается что стрелять по всем бунтующим и озлобленным, но не страх выводил людей на бой, а чувство угнетенности. Всех не перевешать, не перебить...

Ночь длинна и неспокойна, фонари освещают путь, некие скитальцы обескровленные не дают с неспокойных мыслей свернуть, В безмолвном купе вагона, где закрепилась духота и звенящий шум, Кто-то лежал на второй поле у форточки, никак не могущий заснуть. На поезде том почти никто не ехал, уж не был нужен тот рейс никому, Ведь кто хотел в ноябре две тысячи четвертого, отправиться из Европы за Колыму? Пассажир тот негодовал, что-то мучило его изнутри, все переворачивался и крутился в постели он, готовый в ту же секунду куда-то уйти...

Пехота, пехота, барабанный стук, ядра рвут на куски резервы, впереди возведен редут, Флеши и волчьи ямы сзади стоят, орудия стреляют снова, и уши пушкарей кровью горят, от громкого взрывного вопля, Телами завалено поле и нет живого места на нем, атаки на людях живых происходят, образуя новый слой. И стоит на холме виновник торжества, как бездумная машина, анализирует тактику на века и радуется совсем тихо, И ведь никогда он не поймет всех мук и тех страданий, что носит на себе обычный рядовой, без...

Была идея в голову дана, чтоб многих в мире осчастливить, в тот век, когда трещала вся Земля, от жадных западно-европейских империй, Бегали монархи с ножами, делили между собой все: гектары, людей, воздух и прочее, что на ум придет, И было им постоянно мало, Африку целую, сумев проглотить, смотрели на мир они далее, чего же еще откусить, Голод о себе напоминал постоянно, амбиции били уже выше потолка, ну а делать что-то было надо, покуда империя не сожгла себя, А тем временем все бил зубами, капиталистический...

Барин-помещик, офицер гренадер, оставил службу и в Сибирь поехал, купил там землицы кусок, за большие деньги, Все произошло случайно, в трактире остановившись в Москве, познакомился офицер с адъютантом, имевшим лишний удел, Сам он почти там никогда не жил, он в карты его пьяным выиграл, но что делать с ним теперь, не имел на то представления, Душ сто-триста там в деревне живет, три дома хозяин имеет: гостиничный дом, крепость, деревянный острог, в защиту от кочевых племен в гигантской империи. Офицер...

Лишь только стихло всеобщее: “Ура!” И амплитуда победы стала ниже, Со всех сторон зазвучали голоса, Шепотом, потом еще и тише. Разные тембры вещали, Но говорили об одном –  Какой ценой победа досталась И как суд вершить над врагом. Ритм голоса был спокойным – Не осталось просто сил, Истощение и эмоциональный голод, В великой стране царил. Война ведется человеком, Но даже танк не поможет ему, Все человеческое вымыто из новых правил, Не выучивший заплатит за ошибку свою.  В тот миг, когда любая война...

Было утро рано, как раздался гул, небо почернело в самолетах сверкающих, посыпались бомбы стаями в города глубь, Взлетали в воздух осколки, кирпич рикошетом бил, людей заваливало, или разрывало в кусочки, ПВО никого не могло сбить. В руины входит армия, они горят и дымом отдают, казалось название осталось лишь от Сталинграда и цементная пыль осела вниз. Танки не могут проехать, самолеты иногда бьют по своим, первая проблема встала перед немецким командованием. Идут по улицам, в полном росте, снайпера...