Собаки тоже умеют плакать и улыбаться. Муха всегда, сколько себя помнила, была одноглазой. Глаз выбили то ли свои, собаки, в драке, когда она была совсем еще молоденькой дворняжкой-подростком, то ли слоняющимся по дворам на бормотухе замешенным балбесам не на ком больше было испробовать рогатку. Безродная псина, ведомая, видать, заботливой рукой Собачьей Судьбы, как-то зимой приползла в вонючий ледяной Иванычев подъезд и прижалась мокрым трясущимся комком своего непородистого и неказистого собачьего тела к двери, обитой столетним дерматином с такими же вековыми потеками не то кошачьей, не то человеческой мочи. Можно было бы сказать, что Муха была похожа на воробушка, замерзающего в декабрьскую стужу, если бы у воробьев бывали огромные, размером с полкулака, колтуны, хвост, свернутый трусливым колечком от вечного убегания от кого-то, грозившего расправой, побоями, издевательствами, смертью; если бы воробьи могли так жалобно, так моляще смотреть единственным слезящимся глазом на кого-то, кто непонятно с какого разумения показался им заслуживающим доверия, кто – непонятно, почему они так решили – не пнет прямо сейчас тяжелым зимним ботинком по впалому пустому животу и не выгонит из тоже не очень теплого подъезда на мороз умирать. Когда-то Муху спасали от верной смерти теплые чугунные крышки – там, в колодцах, проходили трубы отопления и можно было выжить, перебившись чем Собачья Судьба пошлет на помойках и ворочаясь всю ночь на крышке, как мясо на вертеле, прижимаясь к блаженному теплу то одним, то другим худым облезлым боком, то мордой, то садясь закоченевшим собачьим задом. Но в тот год отопления не было во всем городе, от холода умирали не одни бездомные кошки и собаки, но и люди, которых те привыкли до этого считать зажратыми хозяевами жизни, не умеющими ценить так, как они, ни теплые закутки подворотен, ни остатки протухшей еды, вываленные прямо на снег возле мусорных баков, ни видавшую виды миску с жидким, быстро остывающим на холоде супчиком, выставленную в подъезд сердобольной старушенцией. Ледяные, как весь остальной мир, крышки колодезных люков припорошило снегом и, даже если бы отмороженный Мухин нос был в состоянии унюхать знакомые курортные места, это бы ничего не изменило в ее безнадежном положении. Иваныч, тогда еще не только не прикованный к постели, но и относительно молодой (конечно, уже не тот красавчик, которого Петровна потом распорядилась в керамическом исполнении прикрутить на его железный памятник), вернулся домой со школы, наевшись досыта того, чем его в изобилии с завидным постоянством кормило школьное начальство. Муха еще натужнее вдавила свое тощее безобразнее тело в его ободранную дверь, задрала вверх все четыре худые лапы, застучала калачиком хвоста по грязному порогу и стала почти неслышно попискивать – как будто тончайшая струйка вырывалась из совсем чуть-чуть прохудившегося резинового шланга. Убогая тварь смотрела на Иваныча единственным глазом, и горе всей вселенной лилось из ее черного зрачка по дорожке, проделанной в черной с сединками шерсти гноем, сочащимся из воспаленного века всегда и слезами, льющимися тоже почти ежедневно. До самой смерти да и после нее Иваныч никому бы не дал себя убедить в том, что собаки не умеют плакать и, как потом он узнал, улыбаться. – Только тебя, дуры, мне и не хватало. Ну, заходи, раз уж черти принесли. Иваныч открыл дверь ключом, не решаясь позвонить и увидеть Петровну на пороге, пустил Муху вперед себя. Из открытой двери по-родному пахнуло наполненным нечистотами подвалом, свежей плесенью, Петровниными щами, трехдневным мусорным ведром, хлоркой, которой Иваныч травил грибы, плодящиеся черным липким бархатом на стенах, газом (Петровна весь день держала включенными обе конфорки, и крохотные фиолетово-оранжевые язычки хоть как-то согревали воздух если не в квартире, то хотя бы в тесной кухне). Пахнуло домом, который все-таки не у каждого есть. Домом, где тебя кто-то ждет, хотя бы и вечно недовольная Петровна. Домом, где каждый уголок как теплая чугунная крышка колодезного люка в лютую зиму. А Муха знала толк в тёплых чугунных крышках. "ИВАНЫЧ"
2 года назад