Лада Щербакова. Метаморфозы

В шесть лет я впервые увидела выступление художественных гимнасток. Бабушка смотрела по телевизору какой-то чемпионат, а я, пробегая мимо, обратила внимание на гуттаперчевых девушек, которые подбрасывали вверх разные предметы. Мячи улетали в небо, а потом загадочным образом снова оказывались у спортсменок в руках. Девушки прыгали через обруч, а ноги у них при этом двигались, как у моей плюшевой обезьянки — в разные стороны, куда ни потянешь. Телевизор был крохотный, чёрно-белый, перед ним в качестве увеличительной линзы стоял выгнутый дугой аквариум, наполненный водой...

До конца смены оставалось еще пару часов. Гуля в очередной раз проверила витрину: пирожные разложены безупречно, ценники на местах. Она вытащила из ящика чистящую салфетку и тщательно протерла кофемашину. По ночам с покупателями не густо, но все должно быть идеально. Магазин у них элитный, дорогой, одно пирожное как крыло самолета стоит. Ей этих денег на целый день бы хватило – на завтрак, обед и даже на ужин. Уже четыре месяца, как она здесь работает, но так и не привыкла на сладости равнодушно смотреть...

Оставаться в общежитии было невмоготу. После того, как Нгуан купил электроплитку, в комнате стало трудно дышать. Едкий, разъедающий глаза запах жареной селедки выгнал Поля в промозглую московскую слякоть. Еще не окрепший март завывал порывистым ветром и сыпал на землю колючие крупинки снега. Они царапались и впивались в щеки невидимыми осколками. Дешевый китайский синтепон капитулировал без боя. Идти было решительно некуда: в универе выходной, денег нет, а Маринка еще вчера дала ему «от ворот поворот»...

Оглядываясь назад и вспоминая истории своей юности, я часто представляю на своем месте моих детей – одних, заблудившихся в холодном мраке подмосковных окраин или зарывшихся в песок на ночном пицундском пляже. Холодею от ужаса и понимаю, что все всегда заканчивалось хорошо по единственной причине: мы были слишком молоды, доверяли Вселенной и получали то, во что так искренне и безгранично верили, – счастливую развязку. Рига Первый раз я отправилась в путешествие спустя пару месяцев после поступления – мне едва исполнилось семнадцать...

Все, что можно было продать, она продала. Остальное раздала просто так – по соседям и старым знакомым. Остались только стенка – убогий памятник югославcкой промышленности, да протертый до блестящих проплешин диван. Сколько же счастья было, когда его купили! Она наконец смогла сбежать от постылого общества бабушки и ее кровати. Обе пахли старостью и все время будили ее по ночам. Первая – богатырским храпом, вторая – скрипом ржавых пружин. Аня ласково погладила фиолетовый плюш: не грусти, на дрова не пойдешь...

Придушу, грех на душу возьму и придушу. Или лучше топором? Хрясь и готово! Марфа Тимофеевна тяжело приподнялась на кровати. И так всю ночь почти не спала – все какой-то стук мерещился, так и утром подремать не дали. Ну где это видано, чтобы петух по пять раз за ночь голосил? Давно пора его на холодец пустить, уж сколько раз Зинаиде говорила! Марфа Тимофеевна посмотрела на мужа. Борис Иваныч легко похрапывал, по-детски обхватив подушку руками. Утомился вчера, поди, лопатой махать. Она осторожно подтянула сползшее с мужа одеяло и, стараясь не шуметь, вышла из спальни...

День шестой. Понедельник Вероника поднялась на второй этаж, нашла нужный кабинет, робко постучала. Никто не ответил. Она еще раз посмотрела на дверь – номер девятнадцать, все верно, один и девять. Хорошие цифры, нечетные. Почему-то нечетные ей нравились больше, в них была какая-то заостренная индивидуальность, недоступная для мягкотелых и закругленных четных. А возраст какой замечательный – девятнадцать! Коля уже на втором курсе будет, главное, чтобы вуз с военной кафедрой, ну, это уж они как-нибудь решат...

− Господи, ну, откуда она взялась на мою голову? − Соня металась по комнате. − Ты бы ее слышал! Суржик – это мягко сказано. Эти бесконечные «шо» и «гы». Знаешь, что она мне сказала? «Ложи свою сумку сюда»! У меня чуть конвульсии не случились. Паша, ты меня вообще слышишь? − Слышу-слышу. − Сонин муж застыл перед стеклянной витриной, заполненной благородного вида бутылками. В руках он держал еще одну, безуспешно пытаясь найти для нее свободное место. − А что говорит папа? − О-О! Он так мило закатывает глаза: «А что не так? Я тоже всегда путаю»...

Сусанна Ивановна стояла как заворожённая. Она не могла сдвинуться с места и все водила ладонью по слегка шершавой поверхности. Пальцы скользили по выпуклостям бутонов, ласкали шелковистые желто-розовые лепестки. Все как тогда, все как тогда. Сколько ей было? Лет шесть, должно быть. Мама привезла её из Норильска к бабушке в Москву, и она вот так же, как сейчас, стояла у стены в гостиной с огромным роялем в центре и не могла оторваться от нахлынувшей на неё красоты. – Суслик, ты чего там зависла? Прилипла к этим розам как муха к варенью...

Фанни выглянула в окно. Ну и погодка. Все рождественское настроение смыло дождем. Ладно, зачем она себе врет? Дождь тут ни при чем. Ёлка – искусственная, ноги, как у слона, и это первое в еёжизни рождество, которое она проводит одна, если не считать Коллинза. Что-то он сегодня особенно прыткий – пинается с самого утра. Фанни погладила уже изрядно оттянувший майку живот. Успокойся, малыш, давай-ка зажжем свечи, разогреем цыпленка с фасолью, включим телевизор и будем ждать папу. Только бы все прошло хорошо! Тогда у них будут деньги и на коляску, и на...

Катя опустилась на четвереньки и заглянула под койку – пусто. Под соседней – тоже пусто. «Ребята, вы мальчика не видели?». Кто-то, откашлявшись, хохотнул: «Да мы тут все мальчики!». «Я серьезно, ребенок пропал». «Да вроде только что был, может в туалет вышел?», – откликнулся парень с перебинтованной головой. «Какой туалет, ему вообще вставать нельзя. Сюда никто не заходил? Нет?». Ей вдруг стало холодно. Он не мог далеко уйти. Надо поднять всех на ноги и найти, найти. Катя отбросила брезентовый полог, выскочила на улицу и невольно пошатнулась, в висках застучало...

– Толик, привет, это я. Что делаешь? Презентацию к встрече? Слушай, а приехать можешь? Хреново мне, понимаешь. Да-да, полный трындец. Ну да, опять. Можешь? Ой, спасибо тебе огромное, и выпить что-нибудь захвати покрепче, ладно? Ну, рому там или виски. Не, вина не надо, от него одна маета, мне бы забыться и в омут. Ладно, ладно, дождусь, без тебя прыгать не буду! Все Юлькины «трындецы» как две капли воды походили друг на друга: они, как правило, были «чертовски обаятельны», «возбуждающе умны», «невероятно богаты» и в большинстве случаев имели старую, страшную и постылую жену...