viktorschemetow

X. С этой минуты начался тот продолжавшийся три дня крик, который был так ужасен, что нельзя было закрывшись за двумя дверями без ужаса слышать его. В ту минуту, как он ответил жене, он понял, что он пропал, что возврата нет, что пришел конец, совсем конец, а сомнение так и не разрешено, так и остается сомнением. — У! Уу! У! — кричал он на разные интонации. Он начал кричать по беларуcски: «Не хачу!» — и так продолжал кричать на букву «у». Все три дня, в продолжение которых для него не было времени, он барахтался в том черном мешке, в который просовывала его невидимая непреодолимая сила...

IX. Прошло десять дней. C Минимовичем свершилась новая перемена к худшему. Киндзмараули застала его на том же диване, но в новом положении. Он лежал навзничь, стонал и смотрел перед собою остановившимся взглядом. Она стала говорить о лекарствах. Он перевел свой взгляд на нее. Она не договорила того, что начала: такая злоба, именно к ней, выражалась в этом взгляде. — “Ради Бога, дай мне умереть спокойно”, — сказал он. Как обычно, после полудня приехал доктор. Минимович отвечал ему: «да, нет», не...

VIII. Прошло еще две недели. Минимович уже не вставал с дивана. Он не хотел лежать в постели и лежал на диване. И, лежа почти все время лицом к стене, он одиноко претерпевал все те же неразрешающиеся страдания и одиноко думал все ту же неразрешающуюся думу. Что это? Неужели правда, что смерть? И внутренний голос отвечал: да, правда. Зачем эти муки? И голос отвечал: а так, ни зачем. Дальше и кроме этого ничего не было. С самого начала болезни, с того времени, как Минимович в первый раз пошел на...

VII. Киндзмараули вернулась поздно ночью, вошла на цыпочках в его комнату, посмотреть, что с ним. Он услышал ее, открыл глаза и поспешно закрыл опять. У его постели сидел Микола. - Как ты, Маркуша? - спросила Киндзмараули. - Все равно. - Давай Микола сделает тебе укол обезболивающего. Он согласился и она ушла. Часов до трех он был в мучительном забытьи. Ему казалось, что его с болью суют куда-то в узкий черный и глубокий мешок, и все дальше просовывают, и не могут просунуть. И это ужасное для него дело совершается с страданием...

VI. Было утро. Потому только было утро, что Микола ушел и пришла Оксана, уборщица-украинка, и стала неторопливо убирать комнату. Утро ли, вечер ли был, пятница, воскресенье ли было — все было все равно, все было одно и то же: ноющая, ни на мгновение не утихающая, мучительная боль; сознание безнадежно уходящей, но все еще не ушедшей жизни; надвигающаяся все та же страшная ненавистная смерть, которая одна была действительность, и все та же ложь. Какие же тут дни, недели и часы дня? Убрав комнату, Оксана ушла...