Чтобы помнили

В болотах под Мясным Бором нет земли. Есть только торфяная жижа, которая никогда не замерзает до конца, сколько бы ни давил мороз. Мы сидим в этих топях уже третий месяц. Наше снабжение — это чудо Господне и пилоты Люфтваффе, которые бросают нам контейнеры на парашютах. Чаще всего парашюты путаются в верхушках сосен или улетают к русским. Но самое страшное здесь — не голод и не русские снайперы. Самое страшное здесь — тишина перед их атакой. И люди, которых они посылают вперед первыми. Позиция. Наш взвод занимает окопы по краю вырубки...

Мы называем это место «Котел». Хотя котел — это что-то кухонное, уютное, где варится суп. Здесь же просто замерзшая преисподняя. Мы застряли в Демянском выступе уже полгода. Русские называют это сидение за нами «Рамушевским коридором», но для нас этот узкий перешеек земли шириной в три километра стал пуповиной. Через нее нам сбрасывают еду с самолетов, а мы отправляем обратно убитых. 12 января. Термометр разбился от холода еще на прошлой неделе, но по тому, как мгновенно примерзает сопля к усам, я думаю, там минус сорок...

Меня зовут Хорст. Я из танковой дивизии СС «Мертвая голова». В сорок четвертом, под Корсунь-Шевченковским, мой «Тигр» сжег русский снаряд. Механик-водитель сгорел заживо прямо за рычагами, а меня взрывом выбросило через люк командира...

Мы больше не армия. Мы — пожарная команда фюрера. Нас швыряют из одного прорыва в другой на огромных стальных гробах весом шестьдесят восемь тонн. Восточная Пруссия горит. Это наша земля, но она стала для нас чужой. Русские идут стеной. Не дивизиями — фронтами. Когда их артиллерия начинает работать, звук такой, будто рвется само полотно земли. 20 января 1945 года. Хайльсбергский укрепрайон. Мой «Тигр-II», который мы называем «Королевским тигром», стоит в засаде среди замерзших тополей. Белая известковая...