И Смех И Грех

Вторая "пешка", куда погрузили раненых, газанула и, разгоняясь, понеслась вперед, часть экипажа теперь сидела сверху на броне, и Лузгин, демонстрируя некую опытность, почерпнутую в телерепортажах, спросил, а не безопаснее ли будет всех солдат посадить на броню, меньше будет потерь от подрыва. Старший лейтенант отмолчался, ему ответил Коля Воропаев: дескать, на трассе серьезных засад не бывает, а вот псих со снайперкой или ручным пулеметом возможен, так что лучше пока за броней; и вообще, сколько ходили, у них на трассе до Ишима еще ни разу ни одной машины не пожгли, сегодня первая. Ехали молча, впереди вместо "пешки" шел теперь колесный "броник"...

Пожалуйста, - сказал Лузгин, и отвечая на приказ, и одновременно давая понять солдафону в погонах старлея, что у нормальных людей эта фраза звучала бы так: "Документы, пожалуйста". Старлей был молодым, лет двадцати пяти, не старше, сложения и роста очень среднего, скуластый, со стойкими и бледными губами. Пока он разворачивал и читал бумаги, Лузгин разглядывал его с растущей неприязнью, подмечая в одежде и облике старлея все новые и новые раздражающие мелочи. Внезапно старлей хмыкнул, приподнял белесые брови и пристально взглянул на Лузгин - Вот это да, - весело сказал старлей. - Так я вас знаю,...

Он не сразу открыл для себя настоящего Бунина, в молодости бредил "Темными аллеями", даже пытался писать под него, завороженный музыкой бунинской речи: "…снова рассеялось в мире, в этом облачном небе, в этом холодном весеннем ветре". Через много лет ему открылась "Деревня", и совсем уже недавно - "Жизнь Арсеньева", и он влюбился снова, отчаянной поздней любовью, стал искать и читать все про мастера, особенно катаевское, и попался ему, наконец, этот сборник "Великий дурман", поразивший Лузгина глубиной и силой не иссякавшей с годами сталенеющей бунинской ненависти. О, как беспощадно рисовал он трех...

После московских новостей обычно выходили местные, живьем, но он их редко слушал и смотрел; бесконечные совещания там и сям, ход подготовки к выборам в воссоздаваемую думу, концерты местной и приезжей самодеятельности, борьба с настенной живописью, успехи торфоразработчиков, в южных районах зоны почти что собран урожай (то, что осталось не сгоревшим после июльского прорыва моджахедов, у которых вдруг оказались танки и авиация, и если бы не партизаны-смертники с ручными гранатометами, черт его знает, чем бы все обернулось в итоге). И как непременное блюдо под занавес телеэфира - очередная говорящая голова с бородой или без оной, призывающая всех к миру и согласию...

В бывшем "Пассаже" он приобрел на последние талоны банку американского колбасного фарша, немецкий черный вечный хлеб из гуманитарной помощи (если помощь, то почему продают, а не даром?), две бутылки светлого финского пива - решил не напиваться перед отъездом - и блок украинской "Примы" с фильтром - ответ хохлов заморскому "Парламенту". В противоположном углу огромного полупустого зала он увидел мужика из своего отдела, из нашенских, с кем можно говорить, но отвернулся и нырнул в толпу у расчетных окошек. Лузгин ошибся в талонной арифметике, и одна бутылка пива не вернулась из окна; ну и черт с ней, дома оставалось граммов сто ишимской водки - в сумме с пивом хватит скоротать последний вечер...