И Смех И Грех

Вторая "пешка", куда погрузили раненых, газанула и, разгоняясь, понеслась вперед, часть экипажа теперь сидела сверху на броне, и Лузгин, демонстрируя некую опытность, почерпнутую в телерепортажах, спросил, а не безопаснее ли будет всех солдат посадить на броню, меньше будет потерь от подрыва. Старший лейтенант отмолчался, ему ответил Коля Воропаев: дескать, на трассе серьезных засад не бывает, а вот псих со снайперкой или ручным пулеметом возможен, так что лучше пока за броней; и вообще, сколько ходили, у них на трассе до Ишима еще ни разу ни одной машины не пожгли, сегодня первая. Ехали молча, впереди вместо "пешки" шел теперь колесный "броник"...

Пожалуйста, - сказал Лузгин, и отвечая на приказ, и одновременно давая понять солдафону в погонах старлея, что у нормальных людей эта фраза звучала бы так: "Документы, пожалуйста". Старлей был молодым, лет двадцати пяти, не старше, сложения и роста очень среднего, скуластый, со стойкими и бледными губами. Пока он разворачивал и читал бумаги, Лузгин разглядывал его с растущей неприязнью, подмечая в одежде и облике старлея все новые и новые раздражающие мелочи. Внезапно старлей хмыкнул, приподнял белесые брови и пристально взглянул на Лузгин - Вот это да, - весело сказал старлей. - Так я вас знаю,...

Он не сразу открыл для себя настоящего Бунина, в молодости бредил "Темными аллеями", даже пытался писать под него, завороженный музыкой бунинской речи: "…снова рассеялось в мире, в этом облачном небе, в этом холодном весеннем ветре". Через много лет ему открылась "Деревня", и совсем уже недавно - "Жизнь Арсеньева", и он влюбился снова, отчаянной поздней любовью, стал искать и читать все про мастера, особенно катаевское, и попался ему, наконец, этот сборник "Великий дурман", поразивший Лузгина глубиной и силой не иссякавшей с годами сталенеющей бунинской ненависти. О, как беспощадно рисовал он трех...

После московских новостей обычно выходили местные, живьем, но он их редко слушал и смотрел; бесконечные совещания там и сям, ход подготовки к выборам в воссоздаваемую думу, концерты местной и приезжей самодеятельности, борьба с настенной живописью, успехи торфоразработчиков, в южных районах зоны почти что собран урожай (то, что осталось не сгоревшим после июльского прорыва моджахедов, у которых вдруг оказались танки и авиация, и если бы не партизаны-смертники с ручными гранатометами, черт его знает, чем бы все обернулось в итоге). И как непременное блюдо под занавес телеэфира - очередная говорящая голова с бородой или без оной, призывающая всех к миру и согласию...

В бывшем "Пассаже" он приобрел на последние талоны банку американского колбасного фарша, немецкий черный вечный хлеб из гуманитарной помощи (если помощь, то почему продают, а не даром?), две бутылки светлого финского пива - решил не напиваться перед отъездом - и блок украинской "Примы" с фильтром - ответ хохлов заморскому "Парламенту". В противоположном углу огромного полупустого зала он увидел мужика из своего отдела, из нашенских, с кем можно говорить, но отвернулся и нырнул в толпу у расчетных окошек. Лузгин ошибся в талонной арифметике, и одна бутылка пива не вернулась из окна; ну и черт с ней, дома оставалось граммов сто ишимской водки - в сумме с пивом хватит скоротать последний вечер...

Вообще-то жена не исчезла, а просто села в поезд и уехала на Север к тамошним родственникам. Тогда многие уехали из тех, кто поумней, поезда еще ходили ежедневно, и не было пограничного кордона перед мостом у Тобольска, где нынче требуют въездную визу и тычут в живот автоматным стволом. Год назад, когда Лузгин еще работал на областном телевидении, он со съемочной группой отправился снимать сюжет о произволе у реки и был избит и выброшен под насыпь, дорогую телекамеру конфисковали, они три дня добирались в Тюмень на попутках, а дома на студии ему вчинили иск за безответственность и утрату служебной техники...

Он вышел из здания бывшей городской мэрии, где теперь располагался военный комиссариат, нырнул под металлический шлагбаум блокпоста (солдатикам лень было поднимать его для одинокого штатского) и двинулся налево, к углу Первомайской и Ленина, обходя по газону застывшую на тротуаре БМП. Трава газона была мокрой и холодной, и Лузгин подумал, что поздновато он собрался воевать, уже октябрь, а мысль пришла в июне, но долго телился, долго пил водку в компаниях, а лето шло, и вот когда уже никто - ни те, с кем пил и говорил, ни сам - уже не верил, что будет выход из питья и болтовни, - он вдруг узнал про Марчика, и все решилось, пусть не сразу, но решилось...

Часть первая: край - Ты старый болван, - сказал ему полковник. - Ты знаешь о том, что ты старый болван? - Кончай трепаться, - сказал Лузгин. - Давай подписывай. Полковнику полагалось быть лысым и толстым, но он был маленький и худой и такой же кудрявый, как и сорок лет назад, когда суетился разыгрывающим в школьной сборной по баскетболу и откликался на прозвище Марчик. Лузгин не видел его все эти годы: после школы Марчик уехал в Новосибирск, в военное училище, где-то там служил и даже воевал в Афганистане, как говорили знакомые, потом вернулся в Тюмень военпредом на оборонный завод, но они...

О смехе серьёзно. От автора: В статье «Любовь – не чувство», вела речь о том, что радость есть внешнее проявление наличия внутри сердца энергии Любви. Данная статья является логическим продолжением темы Любви и обзорным дайджестом по теме смеха. Радость возникает внутри, она не имеет ничего общего ни с чем внешним . Она не вызывается другими людьми; она вообще ничем не вызывается. Это спонтанный поток вашей собственной энергии. Если энергия застаивается, радости нет. Если энергия становится потоком, движением, рекой, есть огромная радость — без всякой другой причины, кроме той, что вы стали более текучими, более струящимися, более живыми...