Ульяна Заречная

Пелагея Сурова так и не вернулась потом на кудринский склад, а в ту ночь она ещё лежала без сна из-за него и слушала, как сопят на печи её трое. Сон не шёл. Под рогожей в дальнем углу склада стоял плетёный короб, и в коробе лежала горсть лыка, перевязанного двойной синей ниткой, и Пелагея видела этот короб с закрытыми глазами так же ясно, как с открытыми. Стук в окно был негромкий, деликатный, стариковский. Она накинула кофту и вышла в сени. У крыльца, держа в поводу мокрую до брюха лошадь, стоял незнакомый старик в рыжем дождевике, с кнутом за голенищем, и от него пахло рекой и овцами...

Рубель Клавдия вернула Агафье сама. Брала его ещё на Радуницу, свой отдала Шуре, а Шура свой утопила в реке на первом полоскании, и рубели с тех пор ходили по Овсяникам из двора во двор, никто уже не помнил, чей где. Агафья взяла рубель, повертела, провела пальцем по рубчикам и сунула под навес, к ухвату. — Зря несла. Мне теперь до осени стирать не на кого. У Агафьи за воротами стояла пыль и блеяние: Кирилл Авдеич выгонял отару на дальний выгон, за Кривой лог, куда его отправил председатель. Ярки,...

У нас в Овсяниках про Клавдию Корнилову говорили: эта и с района спросит за свою шерсть, если район недовесит. В тот май стрижку кончили в среду, раньше, чем загадывали: с запада тянуло дождём, а мокрую овцу не стригут, мокрое руно в тюке преет и горит изнутри. Последние руна вешали под навесом у склада. Лида Ерохина, кладовщикова племянница, девятнадцати лет, в чужом пиджаке с подвёрнутыми рукавами, стояла у весов и выводила в толстой книге цифру за цифрой, а Клавдия, звеньевая стригалей, подносила своё сама, никому не доверяла...