Серии

— Клавдя, а Клавдя! — окликнула через плетень Пелагея. — Ведро подвинь, я тебе ботвы перекину, мне её жечь всё одно. Клавдия воткнула лопату в борозду и подвинула ведро к плетню. Картошка в тот год пошла мелкая, зато чистая, без гнили, и она выбирала её руками, не обивая о черенок: пусть земля осыплется сама, уже в подполе. Мешок стоял третий, четвёртый лежал пустой, приткнутый камнем от ветра. Пелагея перекидывала ботву охапками, и охапки шлёпались через плетень тяжело, с росой. — Аграфена Никитична вчера у Мироновых полдня сидела, — сказала она...

Дарья вынесла тюфяк из боковушки и вытрясла его на снегу, что ещё лежал с северной стороны хлева. Солома за зиму слежалась в корку, из неё сыпалась труха, и вытрясти её толком было нельзя — только выбить и просушить на солнце. Апрель шёл вторую неделю. Дорогу развезло, с крыши текло весь день, и по ночам ещё прихватывало, а к полудню двор стоял в воде. в обозе места нет в обозе места нет 2 Мука кончилась в феврале. Не у одной Лукерьи — по всей улице. Тот год на хлеб не задался с самой осени, зерно свезли до последнего, и то, что оставили на трудодни, вышло у всех к масленице...

Колодезный ворот примёрз за ночь, и Дарья отбивала его обухом, стоя на сугробе. Лёд отходил слоями, бадья звенела о сруб, и по всей улице слышно было, что на верхнем конце уже встали. Декабрь пришёл сухой и злой, без оттепелей. Снегу навалило по пояс, дорогу до Вязовки перемело в первую же неделю, и почту привозили через раз. В обозе места нет часть 1 Гаврилина изба стояла на том конце пятый год пустая. С Покрова её начали отогревать: сперва вставили выбитое окно, потом три дня топили в четыре руки, и дым из трубы над нежилым домом деревня обсуждала охотнее, чем наряды на вывозку навоза...

Подвода свернула с большака и стала у колодца. Мужик слез, потоптался, разминая колено, и Дарья узнала его раньше, чем разглядела лицо: так припадал на левую ногу один Кузьма Прокудин, которого в Подосинках не видели пятый год. Она шла от тока с пустыми вёдрами. Молотили третью неделю, пыль от ржи набивалась в платок так, что вечером его выколачивали о плетень. Бабы у колодца обернулись все разом. — Кузьма, — сказала Акулина. — Живой. — Живой, — согласился он. — Печку еду ставить. В Вязовке подрядили...

Нина вынесла половики на прясло и выбила их до пыли. Половиков было четыре, и самый длинный, тканный ещё свекровью, шёл в избе от порога через всю переднюю и уходил за дверной проём в заднюю половину, к Устиньиной голландке. Она выбивала его дольше всех. Пыль шла ровными облачками и оседала на молодую крапиву у прясла. Стадо погнали на Егорья, шестого. Первый выгон вышел тёплый: скотина отвыкла за зиму и шла плохо, пастух ругался, бабы гнали своих коров хворостинами до самого поворота. Нина гнала одна: Устинья вышла к воротам, посмотрела и вернулась в избу...

В марте дорогу развезло, и подвода до района не пошла третий день. Нина спустилась в подпол с фонарём и стала перебирать семенную картошку: подгнившую в ведро, годную в короб, крупную отдельно, на еду. В подполе было теплее, чем в сенях. Пахло землёй и мышами. Сверху, через половицы, слышно было, как Тася двигает по полу табуретку. Картошки на семена выходило меньше, чем надо. Нина пересчитала короба и решила, что две гряды под угором засадит глазками, а не целыми — так делали в сорок седьмом, и уродилось не хуже...