Чужая жизнь - рассказы из жизни

Диана смотрела на часы. 08:15. Золотое время, когда годовалый Пашка, наевшись каши и набесившись, мирно сопел в кроватке, а у нее была целая драгоценная минута, чтобы допить остывший кофе и просто помолчать. Тишина в квартире казалась физической субстанцией - тягучей, сладкой, как тот самый мед, который она прятала в верхний шкафчик. За три года брака с Олегом она выучила звуки шагов за дверью. Это были не просто шаги. Это было бряцанье каблуков по бетонному полу, пауза, потом продолжительный звонок...

Первые три года пахли коньяком и новой кожей. Глебу было восемнадцать, когда родители, уставшие от его вечных «найди себя», поставили перед ним конверт. Не с деньгами - с документами на ООО. - Флаг в руки, сын, - сказал отец, бывший военный, и вложил в руку ключи от небольшого цеха. Бизнес был странным и, как тогда казалось, гениальным - производство авторских деревянных пазлов с 3D-эффектом. Не просто картонки, а объемные фигуры из экоматериалов, которые залипательно собирать. Глеб сам рисовал эскизы, сам нанял двух фрилансеров-дизайнеров и трех теток в цех...

Дима проснулся в своей новой квартире с панорамными окнами и почувствовал, что жизнь, наконец, складывается. Ему было тридцать два, он выглядел на двадцать пять: спортивная фигура, ухоженные руки, идеальная прическа. Зеркало в ванной любило его. Дима нравился себе. Он нравился секретаршам, нравился клиенткам, приходящим на переговоры, и, что важнее всего, нравился Владиславу Игоревичу, толстому и мудрому заму финансового холдинга. Разговор, изменивший всё, произошёл в прошлом месяце на корпоративе...

У Светланы Романовны и Игоря Петровича был небольшой дом с резными наличниками и большим, ухоженным огородом, который журнал «Дачная жизнь» без преувеличения назвал бы «образцом трудолюбия». В этом мире...

В четырнадцать лет Максим еще не знал, что такое дно. Он думал, что дно - это когда кончаются деньги в телефоне или когда мать не пускает гулять. Настоящее дно оказалось вонючим и очень холодным. Первый раз всё случилось в сером ноябре. Компания была старше, авторитетнее. «Слабо?» - спросил Паштет, жуя семечки. «Просто зайди в ларёк, пока тётка отвернулась, и возьми пачку сигарет. Проверка на вшивость». Максим взял. Даже прихватил плюсом пачку жвачки, чтобы показать, что он не трус. Камера тогда ещё не везде висела, но продавщица запомнила его дутые кроссовки...

Ане было восемь лет, когда она впервые поняла, что дом - это не место, где тебя любят. Это место, где терпят. Сборы заняли пятнадцать минут. Старый полиэтиленовый пакет, в который мать небрежно кинула школьную форму, смену трусов и замызганного плюшевого зайца. Заяц был единственным, кто слушал Анины слезы по ночам, когда из маминой комнаты доносилась чужая музыка и чужие мужские голоса. - Все, Анька. Собирайся. Поедешь к бабушке. - Мамочка, я не хочу, я буду хорошей, я буду тихо, я не буду мешать… - Аня тянула тонкую руку к подолу маминого халата, но та отстранилась, как от назойливой мухи...

Она вошла в его жизнь как глоток свежего воздуха. Данилу было двадцать семь, он устал от вьетнамских свиданий, где каждая вторая строила из себя невесть кого, и от циничных коллег, которые считали романтику глупостью. Кристина была другой. Маленькая, светловолосая, с ямочками на щеках, она пахла ванилью и детским мылом. Когда они впервые встретились в книжном, она стеснительно поправляла край слишком длинного свитера и смотрела на него так, будто он был супергероем из комиксов. Через три дня она впустила его в свою крепость - мир, где главным мужчиной был четырехлетний Никита...

Она забыла, каково это - чувствовать мир носом. Рита помнила запахи только как смутные воспоминания из другой жизни: в детстве пахло пирогами и маминой пудрой, в юности - дождем по асфальту и ее первыми духами «L'Eau par Kenzo», которые она выпросила на шестнадцатилетие. А потом пришел хронический ринит, полипы, врачи разводили руками, и мир накрыло ватное одеяло аносмии. Два года. Почти два года она жила в немом обонятельном кино, где нет ни аромата кофе по утрам, ни прелого запаха осенних листьев, ни того самого неуловимого «домашнего» духа от любимой футболки...

Лариса Петровна никогда не считала себя злой тещей. Ну, может, слегка въедливой, принципиальной, с железобетонным чувством справедливости. Когда ее единственная дочь Алиса пять лет назад привела в дом Сергея, Лариса Петровна скрепя сердцем, приняла его. Парень был тихим, работящим, работал инженером-проектировщиком, пил редко, не курил, смотрел на Алису как на икону. - Мам, он идеальный, - мурлыкала Алиса, примеряя свадебное платье. Лариса Петровна тогда промолчала. Внутри нее сидел холодный червячок: «Слишком гладко»...

Саша никогда не считал себя циником. Наверное, поэтому он так глупо попался. Они с Алиной прожили три года. Три года, которые казались ему идеальной симфонией. Она была смешливая, легкая, как одуванчик. Он - инженер-проектировщик, любящий порядок, таблицы и предсказуемость. Говорят, противоположности притягиваются. Они притянулись. Он купил квартиру в ипотеку, выплатил ее досрочно еще до свадьбы, потому что пахал как проклятый. Потом была машина - надежный немецкий седан, чтобы возить будущих детей по безопасным дорогам...

Она ненавидела его целый год. Не просто тосковала - ненавидела каждой клеткой онемевшего тела, каждым вздохом в промозглой однокомнатной квартире. За то, что ушел. За то, что оставил одну. За долги, которые падали в почтовый ящик, как камни с обрыва. За его дурацкую храбрость, за то, что полез в тот вечер разнимать пьяных у ларька. Ну кому это было нужно? Кто его просил? «Ты же обещал быть осторожным», - шептала она в пустоту, сжимая край его подушки, которая уже перестала пахнуть им, пахла только пылью и слезами...

Алексей Васильевич прожил долгую жизнь. Семьдесят девять лет из них он работал - сначала на заводе, потом в охране, потом ещё где придётся, лишь бы сына поднимать, лишь бы дом был полной чашей. Жена его, Ниночка, ушла тихо, во сне, десять лет назад. Скорая приехала, только констатировала смерть. Он тогда три дня не разговаривал, только сидел у окна и смотрел на заснеженный двор. А потом встал, выпил чаю и пошёл на рынок закупать картошку - потому что жизнь, кажется, не спрашивает, готов ты или нет...