Ускользающая жизнь

Я лежала в траве на берегу Дона, под горячим степным солнцем. Воздух, настоянный разнотравьем, лился в меня, как манна. И остро чувствовалось, что такое быть русским. Жить среди этих бескрайних равнин, пересекаемых великими реками, тысячелетиями ехать куда-то неспешными длинными путями и, застигнутым внезапной непогодой ли, вынужденной ночевкой или другой необходимостью, оставаться прямо под открытым небом, тихим беззлобным русским небом, с плывущими по нему слоистыми облаками, лежа на траве, колючей и неудобной с непривычки, но уже родной...

Тем летом я жила одна, в старом доме у реки, в надежде постичь смысл хотя бы своего собственного существования. Все окончилось ничем, никто ничего не постиг, за исключением того, что ничто непостижимо. На полупустой улице моими соседками и товарками были сплошь древние, едва ли не столетние, старухи. Одна из них, дальняя родственница, заходила часто. Вот и сейчас мы сидели у летней печки, в которой теплился небольшой огонек (варила кофе), и в который я едва успела бросить недокуренную сигарету. Бабушка, присев рядом, приоткрыла дверцу, надеясь уличить меня, но что-что, а улики прятать я умела...

Бабушка ворожила по-домашнему. Вечно в хозяйстве что-то не ладится: то куры болеют, то у коровы молочница, а то кто-то руку занозит. Все это были простые домашние заговоры, которые шептали походя, схватив болезного и, мелко крестя, наскоро прочитывая над ним молитвы, пересыпанные неясными присказками, произносимые с особенным понижением голоса, тишайше, про себя, выдыхая изредка отдельные слова, слоги, так, что понять, услышать их было невозможно. Вот эти, тревожащие, царапающие душу выдохи, неразличимые, не сливающиеся в целое, и были ворожбой. Торопливые, невнятные извинения судьбе за мелкие...

Когда пришла пора замуж, бабушка уже знала за кого. Он один был такой – высокий стройный, навсегда сохранивший твердую осанку сухого дерева, немногословный, но глядевший дерзко и прямо, пристально в душу. Семья его владела мельницей и сыновья, конечно, были балованы зажиточной жизнью, девки вокруг них вились хороводом, вот он и успел жениться и развестись. Значит, бабушке был не пара. Всего-то они пару раз постояли у калитки, а прадед, отец, уже и слушать не хотел про Петра. Ни мельница, ни слезы не помогали, но, видно, чему быть, того уж точно не миновать, а Петр оказался смекалистым и, по...

Лодку медленно сносило течением в заводь, она скользила среди сплошных зарослей кувшинок, а за ней, под ней, в непроглядной глубине, словно зацепившись за днище и, как в танце, повторяя все изгибы и повороты, скользила темная бесформенная тень ведьмы. Иногда, шутя, она вскидывала свои руки, царапая и раскачивая лодку с жутким скрежетом, ее черные разбухшие когти высовывались из воды, но на свету оборачивались цепкими ветками подтопленных деревьев. - Ну, закрутила ведьма! – в сердцах сказал дед, - конец рыбалке. Он со злостью рубанул веслом по цепляющемуся топляку, гнилое дерево брызнуло во...