Анна Гостева

Нина вытащила из-под одеяла остывший кирпич, завёрнутый в старую Анисьину юбку, сунула его на приступок печи, где ещё держалось вечернее тепло, и села на топчане у самой двери, откуда тянуло по полу, слушая, как за занавеской в горнице храпят в два голоса плотники, которым отдали её угол. Четвёртый месяц она жила в Карпушине, а на кухню её переложили в сентябре, когда колхоз нанял бригаду вятских плотников рубить новый коровник. До того угол был её. Так и объявил в августе председатель на правлении,...

С утра задул суховей. Галя вошла во двор за сельпо с алюминиевой миской в руках, завёрнутой в чистую тряпицу. Миску она вчера увезла с поля: ела последней, бидоны уже грузили, и сунула её в сумку на руле велосипеда не глядя. Вечером у хозяйки отдраила песком до белого. Клавдия Мезенцева стояла под навесом у летней печки и переливала щи из котла в бидон. Правая рука у неё была замотана тряпкой по запястье: обварилась в начале жатвы и так и варила. Щи она ставила в три часа ночи, пироги в четыре, в шесть грузила...

Зимник через Тобол, накатанный за зиму до синевы. Шура тянула по нему санки с вязанкой ивняка и на середине реки остановилась перехватить верёвку, натёршую плечо сквозь фуфайку. От тракта, со стороны райцентра, шёл человек в городском пальто и ушанке, с фанерным чемоданом. Шёл неловко, правое плечо ниже левого, и чемодан перекладывал из руки в руку. Шура узнала его по этому плечу раньше, чем разглядела лицо. Плечо Павел привёз из армии, и в деревне его так и звали за глаза: кособокий Горюнов. дом отписали брату...

— Шурка! Ты никак чужое полощешь? Шура голову не подняла. Валёк в правой руке, простыня на краю льдины, вода в проруби чёрная и парит на морозе. Она окунула простыню ещё раз, вытянула за угол и шлёпнула вальком: брызги встали колючей пылью и осели на рукав фуфайки ледяной крупой. Клава Сизова спустилась с угора по натоптанному, вёдра на коромысле пустые, позванивают. Поставила их на снег, сдвинула платок со лба. — Своё полощу, — отозвалась Шура. — Мамино. — Мамино, — протянула Клава. — Бельё-то мамино...

Табурет Лидия вынесла на крыльцо медпункта и поставила у двери, в тень от наличника. Табурет был крашеный, голубой, с прорезью посередине сиденья, и за месяц на него не сел ни один человек. В медпункте пахло хлоркой и кипятком. На примусе в стерилизаторе постукивали пинцеты, два зажима и шприцы, которые Лидия кипятила каждое утро и которые каждое утро никому не требовались. Клава, санитарка, домывала пол у порога. Пол был чистый со вчерашнего дня и чистым остался бы до завтра, но Клава мыла его второй раз, по привычке, заведённой ещё при прежней хозяйке...