Анна Гостева

Черёмуховый холод. Земля на школьном участке к утру взялась коркой, и корка держала подошву. Май семьдесят второго стоял такой, что картошку в Мшанке сажали дважды: первую посадку прихватило, и её пересаживали. Нина вынесла из сарая мешок с семенной картошкой, поставила его на межу и села резать клубни на глазки. Нож был тупой, кожура шла лохмотьями, и она правила лезвие о край лопаты, а потом резала снова. Автобус ушёл пустой. часть 1 Участок был длинный, в шесть гряд, и копала она его после уроков одна, с конца апреля...

Кино привезли в четверг. Нина растащила по клубу скамьи — узкие, крашеные суриком, с занозистым низом — и поставила их в два ряда, оставив у печки проход. Жестянка из-под чая лежала в кармане халата и стукала о дерево при каждом наклоне. — Плотнее ставьте, Нина Сергеевна, — велел от двери киномеханик и размотал шнур. — Набьётся народу. Гриша принёс из угла последнюю скамью, опустил её на место и остался у аппарата. Тринадцать лет, отцовский ремень поверх телогрейки, ладони в извёстке — он с утра помогал белить школьное крыльцо и извёстку со рук не свёл...

Таисия вынесла утюг на чужое крыльцо ещё в потёмках, поставила его на приступок под самые перила, отвалила крышку и стала перекладывать в него угли из совка по одному, придерживая тряпицей те, что покрупнее. Из сеней потянуло холодом. — В горнице не смей, — Устинья придержала дверь плечом. — Угар от него, а мне потом голова. — Я тут. Таисия надела утюг на руку и покачала им над перилами, пока угли не взялись ровным жаром. На перилах лежала изморозь, и там, где легли пальцы, остались тёмные пятна...

— Валька, ушёл твой автобус! Кричали от почты, с крыльца, и она не обернулась. Бидон оттягивал руку, узелок с чистыми рубахами она перехватила под мышку, и до тракта оставалось ещё поле да мосток через овраг. Автобус она видела сама: он прошёл мимо неё низом, у кладбищенского поворота, весь в снежной пыли, и на подножке висел кто-то в чёрном полушубке. Больше не приезжай. часть 1 Была среда. С ночи мело мелким, сухим, и снег не ложился, а тёк по насту жгутами, переходя дорогу поперёк. У тракта Валя встала на обочине и подняла руку...

Банка встала в снег боком. Валя подняла её, обтёрла рукавицей и посмотрела на свет. Мёд был тёмный, гречишный, с последней качки, и по стенке шла белая полоса — засахарился с краю. Она обвязала крышку тряпицей, стянула суровой ниткой в два оборота и уложила банку в сумку, переложив по бокам чистым бельём, чтобы не звякнула. Ночью была ростепель, к утру прихватило, и двор стоял в стеклянной корке. Валя шла к калитке мелко, боком, держась за верёвку, натянутую от крыльца к воротам ещё в декабре. Верёвку эту тянул Николай, и с той поры она обмёрзла в палец толщиной...