Хроники несказанного

Быстро собрав свои скудные пожитки мы вышли за порог. В очередной раз мы оказались бездомными. Весенний ветер, ещё холодный и колючий, хлестнул нас по лицам, напоминая, что теперь нам снова предстоит бороться за выживание. Впереди ждала неизвестность, а за спиной — дверь, которая только что закрылась для нас навсегда. Мы сели на завалинке неподалёку, под первыми лучами весеннего солнца. Воздух уже нёс в себе обещание тепла, но по утрам земля ещё сковывалась тонким ледком, а дыхание вырывалось белыми клубами...

Мы переступили порог этого дома с благодарностью. Пусть он был беден и стар, но здесь нас не гнали прочь, не смотрели с презрением. И это уже было счастьем — знать, что сегодня мы не останемся на улице, а завтрашний день, возможно, принесёт что-то лучшее. За плетнём, окружавшим двор, виднелась небольшая изба — низенькая, с покосившейся крышей и крошечными окошками, словно прищуренными от времени. Рядом притулились хозяйственные постройки: сарай с прохудившейся крышей, хлев и колодец с журавлём, жалобно скрипевшим на ветру...

То было страшное время. Голод и эпидемии косили людей без разбора — сёла и деревни вымирали целыми общинами. Вчера ещё полные жизни, сегодня они стояли одинокие, словно призраки прошлого. Поля, недавно золотившиеся колосьями, теперь чернели пустыми, заброшенными пространствами. Ветер гонял по ним сухую траву и обрывки соломы, свистел в опустевших амбарах, где когда‑то хранился урожай. Кое‑где ещё виднелись забытые снопы — они стояли, как скорбные памятники былому изобилию, постепенно рассыпаясь в прах...

Четыре кибитки, скрипя рассохшимися колёсами, отправились в неизвестность. В каждой — по нескольку семей: дети, старики, узлы с пожитками, кое‑какая утварь. Мы с матерью и братьями сидели в одной из них, прижавшись друг к другу, и смотрели, как отдаляется родное село. Крыши землянок, покосившийся забор у околицы, плакучая ива у реки — всё уменьшалось, таяло в дымке, пока не скрылось за поворотом. Лошадёнка наша, тощая и заморенная, еле тащилась. Мать гладила меня по голове и шептала: — Ничего, сынок, доберёмся...

Июль 1918 года. Страда — время, когда село живёт от зари до зари, когда каждый час на счету, а хлеб на полях наливается силой. Мой отец, Лукьян Парменович, встал в тот день раньше обычного. Вместе со старшими сыновьями — крепкими Иваном и Алексеем (Фёдора‑то уже забрали на войну) — он отправился в поле, где золотистые колосья ждали серпа. Они свозили снопы к гумну: отец вязал их крепкими руками, сыновья грузили на воз. Солнце палило нещадно, воздух дрожал над полем, а в ушах стоял монотонный гул цикад...