Хроники несказанного

А в это время в духовном мире Ивана Лукьяновича назревал перелом. Возможно, он начался после той первой неудачи с Пензенской Дунькой, а может, виной тому стала ватага батраков, с которой он связался. Иван стал курить, ругаться матом, ночь напролёт проводил за игрой в карты. Во главе разбушевавшихся молодых парней, которые всё чаще нарушали покой села, стоял убеждённый холостяк, годами старше остальных парней на добрый десяток лет, и потому к его слову прислушивались. Звали его Санька Краснощёков...

Иван Лукьянович родился в 1903 году, в мире, который ещё жил по старым законам царского времени. Когда летом 1918 года умер наш отец, Лукьян Парменович, Ивану было всего 15 лет. Фёдора, старшего из сыновей, забрали на Первый мировую и в юном возрасте на плечи Ивана легла вся тяжесть ответственности за семью. Он стал основным кормильцем. В те годы страна бурлила: революция, гражданская война, голод. В семнадцатилетнем возрасте Иван был первым лицом в нашей семье в трудном деле эвакуации на Правый берег Волги...

На третий день кровавой бойни под Воронежем нам прислали подкрепление. Это были уроженцы Средней Азии, в основном узбеки — молодые парни, почти мальчишки, с широкими скулами и тёмными глазами, в непривычной для них полевой солдатской форме. Среди них — сплошь новобранцы, прошедшие лишь краткие курсы обучения. Им едва успели показать, как заряжать винтовку, — и сразу бросили в самое пекло, туда, где земля содрогалась от взрывов, а воздух был пропитан смертью. Они оказались не готовы к войне ни физически,...

Уже после войны от кого‑то я слышал, что в народе бытует мнение: мол, войну выиграли штрафники. На собственном опыте могу сказать, что это не так. Среди этих людей попадались самые разные. В моём минбате было трое заключённых, отправленных на передовую прямо из мест лишения свободы. Один из них был огромного роста — мощный, здоровенный детина. Я его всегда выделял среди остальных, считал своей опорой и помощником. Этот невероятный парень, словно пушинку, таскал тяжеленную плиту от 82‑миллиметрового миномёта...

Добравшись до гарнизона и сутки отдохнув, я приступил к своим обязанностям военкома миномётного батальона. Приняли меня командиры дружелюбно и понимающе. Среди них были: старший лейтенант Романенко, участник боёв под Москвой, кадровый офицер-дальневосточник капитан Подольский, командир 1-го стрелкового батальона, командир полковой батареи 76-мм орудий Горлицын Сергей, инженер, свердловчанин. Программа военной подготовки оказалась насыщенной. Нам предстояло обучить уплотненный контингент из переменного состава — людей разных судеб, характеров, опыта...

Мы участвовали в ликвидации вражеских десантов в районе Марьино, а каждый день приносил вести о новых стычках, каждый вечер небо озарялось отблесками пожаров. Артиллерийская канонада, пожар войны сжимал кольцо. Харьковское училище, расположенное неподалёку от нас, получило срочный приказ вооружиться и готовиться к передислокации. Тёмной августовской ночью их бросили на передовую. Вскоре и мы услышали приказ: — Боевая тревога! Построиться! — прогремел голос командира в предрассветной тишине. В спешке мы собирали личные вещи, проверяли оружие — теперь уже не учебное, а настоящее...

Марьино открылось перед нами как настоящий военный гарнизон — не деревня, а крепость. У ворот уже стояли дежурные взвода, выставив караул. Солдаты в гимнастёрках, с винтовками на плече, смотрели на нас настороженно, но без враждебности. Они вызвали начальника караула. Из-за угла штаба вышел офицер. Стройный, подтянутый, в начищенных сапогах. Это был младший лейтенант. Он подошёл к нашему строю, вскинул руку к козырьку и чётко, по уставу, представился: — Младший лейтенант Рыльков! Старший нашей группы,...

Двое суток мы провели в пути. Пересадки, ожидания, новые поезда. Вагоны тесные, душные, набитые людьми до отказа. Наконец добрались до Курска. Нас разместили в небольшой комнате для военных. Люди стояли, сидели, дремали в самых неудобных позах — места не было, чтобы устроиться поудобнее. Вокзал и привокзальная площадь забиты людьми — военными в выцветших гимнастёрках, беженцами с узлами и чемоданами, женщинами с детьми. Все куда-то шли, спешили, суетились. Такая же картина, как и в других городах: война гнала людей с родных мест, собирала их у вокзалов, бросала в поезда, уходящие на восток...

29 июня в 10:00 утра у здания Ново-Покровского сельсовета собралась колонна. Около десяти машин, выстроенных в линию, ждали отправки. В кузовах — отмобилизованные молодые ребята, бравые, подтянутые, но в глазах — тревога и ожидание неизвестного. Одни курили, другие шутили и перешёптывались с товарищами, я просто молча смотрел вдаль, прощаясь с родным селом. Перед отправкой к нашей группе вышел секретарь сельсовета Иосиф Филиппович Самойленко. Все его знали и уважали — человек решительный, прямой, умевший говорить просто и понятно...

18 июня 1941 года. День выдался хмурым. По приходу Фёдора со службы мы встретились у него дома. Заночевали. С утра сидели за столом, пили чай, ели хлеб с вареньем — еда, которая когда-то казалась обыденной, теперь ощущалась как последний миг покоя. Говорили мало, почти не смотрели друг другу в глаза. Но мысли у обоих были одни — о войне. О той большой, долгой и жестокой, неотвратимой войне с коварным врагом, что уже не просто стучалась в дверь, а выла за окном, как голодный зверь. Мы встали из-за стола почти одновременно...

Гражданская война осталась позади. Вместе с ней ушли разруха, голод и эпидемия. Наступило новое время — время перемен. По всей стране начали объединять крестьянские хозяйства. В воздухе витала неизвестность, а вместе с ней — и новые вызовы. На этом фоне снова обострилась классовая борьба с кулаками-мироедами. Тем временем судьба Фёдора сделала крутой поворот: его призвали в ряды милиции. С 1927 года и до последнего вздоха он служил уполномоченным уголовного розыска в Ершовском линейном отделении...

Ранним утром восемнадцатого июня 1941-го года я встретился в пути с братом, Фёдором Лукьяновичем. Он к тому времени уже служил оперуполномоченным линейного отдела внутренних дел. Крепкий, жилистый, с сединой на висках, он выглядел старше своих лет — жизнь не баловала. Родился в 1895-м, вступил в партию ещё в двадцатых, жил на улице Пролетарской, дом 28. Фёдор был старшим из нас, оставшихся в живых после голодных двадцатых годов. Он многое повидал. Участвовал в Первой мировой, потом — в Гражданской...