Хроники несказанного

Быстро собрав свои скудные пожитки мы вышли за порог. В очередной раз мы оказались бездомными. Весенний ветер, ещё холодный и колючий, хлестнул нас по лицам, напоминая, что теперь нам снова предстоит бороться за выживание. Впереди ждала неизвестность, а за спиной — дверь, которая только что закрылась для нас навсегда. Мы сели на завалинке неподалёку, под первыми лучами весеннего солнца. Воздух уже нёс в себе обещание тепла, но по утрам земля ещё сковывалась тонким ледком, а дыхание вырывалось белыми клубами...

Мы переступили порог этого дома с благодарностью. Пусть он был беден и стар, но здесь нас не гнали прочь, не смотрели с презрением. И это уже было счастьем — знать, что сегодня мы не останемся на улице, а завтрашний день, возможно, принесёт что-то лучшее. За плетнём, окружавшим двор, виднелась небольшая изба — низенькая, с покосившейся крышей и крошечными окошками, словно прищуренными от времени. Рядом притулились хозяйственные постройки: сарай с прохудившейся крышей, хлев и колодец с журавлём, жалобно скрипевшим на ветру...

То было страшное время. Голод и эпидемии косили людей без разбора — сёла и деревни вымирали целыми общинами. Вчера ещё полные жизни, сегодня они стояли одинокие, словно призраки прошлого. Поля, недавно золотившиеся колосьями, теперь чернели пустыми, заброшенными пространствами. Ветер гонял по ним сухую траву и обрывки соломы, свистел в опустевших амбарах, где когда‑то хранился урожай. Кое‑где ещё виднелись забытые снопы — они стояли, как скорбные памятники былому изобилию, постепенно рассыпаясь в прах...

Четыре кибитки, скрипя рассохшимися колёсами, отправились в неизвестность. В каждой — по нескольку семей: дети, старики, узлы с пожитками, кое‑какая утварь. Мы с матерью и братьями сидели в одной из них, прижавшись друг к другу, и смотрели, как отдаляется родное село. Крыши землянок, покосившийся забор у околицы, плакучая ива у реки — всё уменьшалось, таяло в дымке, пока не скрылось за поворотом. Лошадёнка наша, тощая и заморенная, еле тащилась. Мать гладила меня по голове и шептала: — Ничего, сынок, доберёмся...

Июль 1918 года. Страда — время, когда село живёт от зари до зари, когда каждый час на счету, а хлеб на полях наливается силой. Мой отец, Лукьян Парменович, встал в тот день раньше обычного. Вместе со старшими сыновьями — крепкими Иваном и Алексеем (Фёдора‑то уже забрали на войну) — он отправился в поле, где золотистые колосья ждали серпа. Они свозили снопы к гумну: отец вязал их крепкими руками, сыновья грузили на воз. Солнце палило нещадно, воздух дрожал над полем, а в ушах стоял монотонный гул цикад...

— Макаровна опять в подоле принесла! — судачили кумушки, сидя на завалинке, лузгая семечки и качая головой, глядя, как мать наша, Александра Макаровна, выводит детишек во двор. — Да куда ей столько — четырнадцать детей! Бедный Лукашка из сил выбивается, чтобы всю эту ораву оборванцев прокормить, а она знай подсыпает! Бедный Лукашка — это они про моего отца, Лукьяна — он действительно выбивался из сил, чтобы прокормить нас. Вставал до зари, уходил в поле, возвращался затемно, а мать всё рожала да рожала, прибавляла оборванцев в избу...

Рождение моё пришлось на роковой тысяча девятьсот четырнадцатый год — за два месяца до начала Первой мировой войны. В бедном, захудалом селе Моховом Саратовской губернии, четырнадцатым ребёнком в многодетной семье, я пришёл в мир, который уже готовился к потрясениям. О, как краток был миг моего детства, как далёк он был от представлений о безмятежных детских годах! Я не успел ощутить его светлой радости, не познал неспешного течения дней, когда каждый час полон открытий, когда сердце верит в бесконечность счастья...

Шурик зло сплюнул через передние зубы, ещё потерсился у толпы, окружавшей место убийства, и, поняв что ловить тут нечего, потрусил через дорогу, в сторону своих родных пенатов - серых девятиэтажных панелек на Достоевского. Войдя в арку, уже на подходе к подъезду, он увидел сидящего на лавочке Бергея, Серёгу Бергина. Тот сидел в расслабленной позе, свесив руки и широко расставив ноги, почему-то в чёрных солнцезащитных очках, несмотря на ночь. «Точно под кайфом, балдеет», – подумал Саня. Бергей обитал подальше их микрорайона, в жёлтых хрущобах в Свечном переулке...

Володя Маркин прорвался через оцепление места преступления, на котором неизвестный киллер устроил кровавую бойню Питерского авторитета, его телака и оказавшегося не в том месте и не в то время его собственного сменщика по супермаркету, охранника Витька Стерео. Он стремительной походкой, стараясь скорее выкинуть из головы страшную картину, бросился прочь, но не пройдя и двух шагов, лицом к лицу столкнулся с Саньком Старковым, пацаном с соседнего потока в его институте. Они особо не общались, но друг друга знали неплохо...

В самом что ни на есть начале девяностых, Володя Маркин, благодаря тому что систематически ходил в качалку в «тюрьму», общагу Мед.института, а так же коммуникабельности и внутренней харизме, устроился по знакомству охранником в магазин-бутик «Фонтанка», что на Невском, в историческом центре Питера. Тогда охранники элитных магазинов были не то, что теперь. Они выглядели как настоящие секьюрити из фильмов. В чёрных костюмах и белых рубашках с галстуками, наушником в ухе, накаченные хозяева жизни курсировали по дорогим магазинам и были в них царями и богами...

Однажды тёплым летним днём Месье прохлаждался в тачке напротив ТЦ «Невский». Делать было совершенно нечего, душа жаждала приключений, а как назло везде тишина и лавэ по нулям. Вдруг его внимание привлёк чей-то настойчивый автомобильный сигнал. Оглядевшись, в потоке машин напротив Санёк увидел тонированную «восьмёрку» Аркаши, его одноклассника, который сейчас был бригадиром у Палыча. "Зубило" гудело то сиплым басом, то петушиными трелями. Затемнённое в хлам переднее стекло открылось, и оттуда показалась...

Через несколько дней, когда старые запасы синего топлива закончились, а новые и не думали начинаться, Санёк снова отправился в опасное путешествие на Харе Кришну, посёлок с говорящим названием. Поездка за дешёвой выпивкой стала возможной благодаря с щедрой спонсорской помощи Чебурашки, малолетней соседки со двора по имени Эля, точнее её родителей, неосмотрительно выделивших ей деньги на карманные расходы. А так как Чебурашка-Эля была подругой Чипса, в экспедицию снарядились все втроём – Санёк, Эля, она же денежный мешочек, и Чипс, он же истребитель спонсорской помощи...