About the Film: канал о фильмах

Второй день я принимала вещи. Первый прошёл так, что я почти не запомнила его. Руки двигались, рот говорил «сюда», «это туда», «имя назовите, пожалуйста», а голова была как будто чуть в стороне – наблюдала за руками с некоторым удивлением, что они знают, что делать. На четвёртый день после прорыва дамбы организаторы сказали, что нужны люди – я пришла. Потому что три дня сидела у себя в квартире, смотрела в окно на улицу, где воды уже не было, но следы оставались – тёмная полоса на штукатурке нижних...

Я знаю голоса лучше, чем лица. За восемь лет работы в регистратуре это стало второй природой. Кто звонит сердито – обычно сам болен и напуган, просто не умеет сказать. Кто говорит тихо – или очень пожилой, или очень несчастный. Кто уточняет дважды одно и то же – тревожный, таким надо повторить медленно, без раздражения. Я не думала, что это что-то значит. Просто работа. *** Алексей Борисович позвонил в первый раз в начале сентября. – Добрый день. Мне нужно записать маму к терапевту. Тамара Ивановна Жукова, сорок восьмого года...

Я опоздала на семь минут. Не потому, что не успевала. Соня в прихожей долго не могла найти второй ботинок, а потом нашла его под батареей и очень этому обрадовалась, хотя я бы на её месте не делала из этого событие. И вот теперь я стояла у двери актового зала и смотрела в узкую щель: люди уже сидели, учительница что-то говорила у доски, а свободных мест оставалось три. Два крайних, у прохода. И одно – в середине ряда, рядом с мужчиной в тёмной куртке. Крайние – значит постоянно вставать, когда кто-нибудь пробирается мимо...

Крюк был почти нормальным. Почти – это и значит «не нормальный». Марина потянула цепь, качели отозвались привычно – скрип пошёл не снизу, не с опоры, а сверху. Она подняла голову. Левый крюк. Резьба чуть сошла с посадки, держится, но ещё пара недель – и кто-нибудь повиснет на нём всем весом. Дети весят мало. Но падают – как все. Она открыла планшет и начала заполнять акт. Шесть лет по площадкам, и каждый раз одно и то же. Пишешь предписание – ждёшь исполнения. Иногда чинят за неделю, иногда за месяц...

Письмо пришло в восемь утра. Нина его не открывала до обеда. Не потому, что была занята. Просто видела тему: «Проект – медицинское оборудование, серийная линейка ВА-7». Она написала за двенадцать лет столько инструкций к медтехнике, что уже по теме письма угадывала объём работы, размер файлов, примерный гонорар. Открыть – значит принять. А она пила чай и смотрела в окно на двор, где кто-то никак не мог завести машину. Всё-таки открыла. *** Работа у неё была тихая. Этого не понимают посторонние. Думают: ну, инструкции...

На десятый день она наконец посмотрела на него. Не поверх головы, не мимо – а на него. Он стоял у дальнего ящика и вынимал пакеты с крупой, молча, как всегда, и она смотрела в его спину и думала: а ведь он здесь каждый день. Каждый. С первого. Как она умудрилась не заметить? *** Экспедиция вышла в первых числах августа. Четырнадцать дней в поле, шесть научных групп, тридцать два человека – и она одна отвечала за то, чтобы все они были сыты, чтобы топливо не кончалось в неподходящий момент, чтобы оборудование доехало целым...

Я знала, что он придёт. Знала ещё вчера вечером, когда набирала его номер и слушала длинные гудки. Он взял трубку на четвёртом. Не сказал «слушаю» или «да» – просто замолчал в ответ, и я поняла, что ждёт. Люди, которые давно живут одни, перестают здороваться в телефон первыми. – Андрей Павлович, – сказала я. – Это Осипова из МСЭ. Вы документ забыли. Выписку из домовой книги. Возьмите на завтра. Пауза. Потом: – Понял. И всё. Не поблагодарил. Не переспросил. Положил трубку. Я посидела минуту с телефоном в руках, потом тоже положила...

Карточку я взяла из стопки, как брала все предыдущие. Правой рукой, за верхний угол, не глядя. Потом глянула на имя – и на несколько секунд перестала понимать, что делаю. Надежда Корнева. Я положила её на стол и не могла отвести взгляд – как от чего-то, что не должно здесь быть. Мою маму зовут Татьяна Корнева. Но её девичья фамилия – тоже Корнева. И полное моё имя – тоже Надежда. Просто дома меня никто так не называет. Надежда Корнева, написано было аккуратным машинописным шрифтом. Год – тысяча девятьсот девяносто восьмой...

Два блокнота. Один синий, казённый, в линейку – для дела. Второй меньше, тёмно-вишнёвый, в твёрдой обложке – для себя. Она всегда клала их рядом на стол, но за восемь лет не перепутала ни разу. Сегодня должна была написать только в синий. *** Зинаида Петровна Ларина пришла ровно в девять. Не без четверти, не в пять минут десятого – ровно в девять, и этим уже сказала о себе больше, чем любое вступление. Вера Андреевна Костина – следователь восемь лет, из них последние три в этом кабинете – взглянула на неё коротко и тут же вернулась к бланку...

Восемь человек – это не аудитория. Это комната. И в комнате всегда видно всё. Вера знала это с первого года работы. Знала, как выглядят слушатели, которым велели прийти. Они смотрят в телефон, пишут что-то в блокнот для вида, иногда – в окно. Корпоративный формат, обязательное мероприятие, галочка в отчёте. Она привыкла. Пять лет читала лекции именно в таких комнатах, именно для таких людей. Но один человек смотрел не туда. Не в телефон. Не в слайды. На неё. *** Компания была небольшой. Восемь человек,...

Мне часто спрашивают, как я вообще додумалась до такого. До такой профессии. Я обычно отвечаю: не додумалась. Получилось. Семь лет назад одна знакомая попросила помочь – её мать умерла, слов не было, а надпись нужна была на завтра. Я написала. Три строки. Потом мне позвонили из другой семьи – узнали через ту знакомую. Потом ещё. И ещё. Так и получилось, что я – Вера Соколова, пятьдесят четыре года, живу одна в трёхкомнатной квартире на Коломенской, – пишу тексты для надгробий. Официально эта профессия почти нигде не значится...