4S Studio

Стена Найди когда-нибудь потом Всё то, что я тебе писал. Под гладко выбритым столом, Под полками стерильных фраз, За кадрами самоцензур, Морзянкой выбит на стене Наполовину из цезур По форме сердца скрытый текст. За ширмой сглаженных углов Радиоузел два на два. Как судный бред случайных слов, Сигнал оттуда я послал Подобно Мунковскому Крику, Мой мёртвый космос полон им. Без музыки, что дать не в силах, Он не звучит, он нелюдим, Но точке в тысяче парсеков - Тебе - доступен он всегда. И если будет интересно, Прими его спустя года. В нём всё - про страхи и про слабость Признаться в том, сам создал Неидеально и опасно, Как Франкенштейна злой кошмар; Про взор февральский опустевший, Ночь на земле и под землёй, Про неподдавшийся размерам Вопрос "Ну что тебе ещё?" Что ей сказать, зовущей тайно, Оправдываясь онемевшим ртом, Зачем открытое трудами Я закопал сам "на потом"? И сколько лет прошло - болит, не свыкся. Рукой, сведённой спазмом, не найти Причину, чтобы с фактом примириться: На стороне своей я - дезертир. ... Найди сигнал, радиоузел, стену, Потом, когда я буду далеко, Неотшлифованным рубцом по белым Слова и рядом долото. Прочти когда-то, когда будет можно, Взгляни чуть-чуть иначе на меня. Взяв инструмент, как я, неосторожно Начни словами стену изменять. * О чём этот очередной нейросетевой бред серого вещества моей головы? Наверное, о собственной трусости показать то, что собирался. Этот текст здесь вместо другого, насчёт которого было много сомнений. В результате, из-за его угловатости, с одной стороны, и резкости - с другой, я передумал его размещать. Оказалось, проще написать вот такое оправдание всему неопубликованному, чем предъявить что-то такое зрителю. А с третьей стороны, что-то новое - это всегда лучше.

Этюд Ко мне вернулись эти строчки Не с тем, с чем я их посылал, - Со взглядом полным многоточий, В одеждах рваных, без начал. В руках - каналы, в лицах - проседь, - Иной эмоции портрет, Как восемь песен, все про осень - С такой тоскою на спине. Я тон узнал, и то не сразу: Созвучным сплином камертон Звенеть остался в парафразах, Но строй был вовсе не о том. И я им написал, что видел, По памяти создав маршрут: Ноябрь. Остров. Ночь. Осины. Большой земли далёкий шум, На тучах - отсвет от пожара, Там то ли бомбы, то ль салют. Отшельник молча у причала Следит за тем, как небо жгут. Почти ослепшими руками В блокноте шарит имена, Найдя по звуку, вырывает И предаёт тела волнам. Декабрь. Остров. Холодает, И круглосуточно темно. Но он костра не зажигает, Хотя огня кругом полно. Он круговую оборону Занял и сам же в ней увяз. Он был подобен постовому, Но что за постовой без глаз? Окоченвшими руками Последний лист знакомых смял. Февраль. Казалось, все пропали. Но кто - он так и не узнал. В апреле его тело строчкой Само помчалось по волне. Я помнил текст про одиночку, Он оказался о ... * Не самостоятельный текст. Скорее, предисловие к другому, следующему за ним. Который, внезапно (а может, и нет) всплыв в памяти, и спровоцировал появление этого наброска. Изображение, за неимением лучшего, сгенерировано Шедеврумом. Настолько близко (не очень) к картинке в голове, насколько получилось с n-ной попытки.

Моих среди них нет Моих среди них больше нет. Мои все ушли на рассвете. Кто - с грузом, а кто - налегке, Но все одинаково честно. Мои там, где ветер шумит, На картах лежат по квадратам Статическим треском холодной волны, Записанной координатой. Они, где рожает металл. На руки до мяса в мозолях Шестого разряда берёт санитар Машины, жующие поле. Они там, где ноги идут, Где чувствуют боль километры, Где песни иные туманам поют, Где жизнь под ударом окрепла И выбрала правды дорожную грязь, Сойдя со стерильных паркетов. Где слово скрипучей доски - новояз - Не стоит ни звука, ни света. До блеска отлизана звонкая щель - У грустного клоуна сдача, Под красной рубахой разлитый коктейль Под руку с хозяином скачет, Грохочут фанфары, красивая ложь Им выбора не оставляет - За звонкой монетой в упряжке пойдёшь, А нет - под мостом прозябаешь. Из прежних оставшийся, радостно мне, Сидящему в зрительном зале, - Мои среди вас все ушли на рассвет, Однажды и мой здесь настанет. *Собственно, о чём всё это. Об одном (а может, и далеко не одном) личном переживании. Но пусть это будет по совместительству началом превью к новому видео, где будет сказано достаточно, чтобы не объяснять в момент выхода, кому, зачем и почему оно здесь. Получится ли это, хватит ли вдохновения и времени - не знаю. Но это не так и важно. Пусть так же этот текст послужит приветом моим настоящим, старым друзьям, с которыми мы действительно много всего прошли и которых, как известно, много в жизни не бывает.

Татьяна, XXI век. Я к Вам лечу. Уже в метро. Простите, чуть я задержалась. Но Вы меня, за эту малость, Хоть каплю жалости храня, Вы не осудите меня? В моём отчаянном письме Я столько нежности питаю, Я вас всецело принимаю. Примите же меня вполне С любым известным Вам изъяном, Без жертвы комплексов Татьяны. Возьмите лучше кофе мне Чем ждать впустую, рассуждая, Чем провинилась я пред Вами, Не по будильникам живя. Одним лишь сердцем я ведома Сквозь жребий зрелости тяжелый, Оно одно лишь мне судья, Ему и буду век верна. В пятнадцать я была моложе И хуже, кажется, была. Теперь же я себе дороже. Перешагнув второй десяток, До середины лес пройдя, Я научилась четко видеть Людей жестоких, ядовитых, Играющих со мною в прятки, И кто в словах своих не краток, Тот мне не друг и не родня. Я не ищу себе повесу, Помещиков полуживых Не нужно равно мне вдовесок. Мой быт устроенный без стресса От обязательств берегу. Однако же, не лишены Забот безумнейшего века Часы моих суровых дней. Писал же гений тишины: Быть можно дельным человеком, Следя за чистотой ногтей. Засим, прошу Вас, не серчайте. Границы Ваши уважая, Наш образ дружбы сберегая, Моих усилий пожалейте. Письмо моё, в вагоне стоя, Писала я - чего же боле? Не презревайте и не смейтесь, Читая строчки гордым сердцем. Лишь обстоятельства кляня, Дождитесь, наконец, меня. Редко пишу шутливые вещи, но здесь не удержался. Вдохновлено рабочими чатами и талантливыми артистками нашей сцены. Без претензий на классику и посягательств на великое, исключительно в духе озорства и подражательства. Фото - для привлечения внимания, по современной моде сгенерировано нейросетью Шедеврум.

Уездный город К Так хочется покоя и тепла, Где на рассвете холодно безлюдно На берегу замёрзшего села, В уездном городе, застывшем и уютном. На набережной вековых лесов Над стенами монастырей и храмов Медовым маревом льёт золотой песок Встающее неторопливо пламя. Где утро раньше здешнего на два часа, Где семь столетий избы прорастали в землю, Там время щурит свои хитрые глаза На торопливые и юные измены И всё прощает мнимой вящей суете, И ждёт всегда седым вокзальным дымом, Очаровав сердца сосущим рвением к мечте С амбициями блудного отчизны сына. И провожает жёлтым взором низеньких домов, Оплотом теплоты недоснесённым, Кладёт поклоны склонами семи холмов, Но лучшее в себе оставит скромно: Неописуемых просторов красоту, Непринужденный слог неузнанных поэтов, Художников нетрезвых кисти широту И в детстве высоту ветвей до неба. Как хочется хоть каплю сохранить в себе Тебя, уездный город вечно спящий, Пустынность улочек сбегающих к реке И наготу пронзительную зимней чащи. Мне не было теплее никогда, Чем в доме дедовом у деревенской печки, И чем сильнее выли за окошком холода, Тем счастье ощущалось крепче. Позволь оставить всё это внутри, Не знаю дорасту ли я к тебе когда-то. Но если я, устав спешить, смогу к тебе дойти, Пообещай смотреть со мною над рекой закаты. ph: Павел Бурков

Опубликовано фото

Чай Налей мне крепкий терпкий чай, Я так спешил по гололёду Сквозь девять месяцев зимы Поговорить с тобой на "ты", С другим концом больной земли, Где ты сейчас под старым сводом, И на Монмартре все цветы К твоим ногам летят с балконов. А я лечу через метель Ничем с тобою поделиться. Мой опыт чувственный - граница С одним окном без перемен. А ты поёшь, где теплый край Твоей внимает голой правде, Ты там - звезда, я - гастарбайтер, Я - только тень, ты - менестрель. И всё же в голосе тоска Звенит стихами эмигранта, В крови - Чайковский и Булгаков, Я раньше их не замечал. И это мне даёт надежду, Пусть всё не будет так, как прежде, Я не сумею отказаться С твоею правдой пообщаться. И, как и раньше, терпкий чай Соединит две точки мира, Где за окном метели крики, Не в суете, но вопреки ей, Я здесь тебя, увы, не видел, Но голос твой всегда звучал.

Опубликовано фото

*** Я никогда не видел журавлей, Взрезающих просторы поэтичным клином. Я видел только стаи над золой полей, Их черные глаза и согнутые спины. Я слышал только крики воронья, Зовущие своих далеких братьев В потустороннем небе, где земля Одним - перина, а другим - проклятье. И как одним высо́ко не взлететь Сквозь стены облаков, нависшие над пеплом, Другим упасть так низко не суметь И не искать своё на пепелище тело, И не пройти, как ангел, вдоль рядов Солдат, укором павших под обстрелом, Как не порвать одним земных оков, Другим нельзя сойти на землю с неба... Как журавлиный клич, в священной си́ни белый храм Летит по высям скорбным перезвоном. А на земле монахи в рясах ворона крыла Творят молитву тихим и смиренным хором.

Опубликовано фото

Шесть утра Шесть утра. Пустота на Московском проспекте. Город вылил в себя всё, что было на дне. На квадратных листах перспективы рассвета Я читаю лишь серость на пыльном окне. Мои мысли шуршат по асфальтовым венам Полустертой покрышкой случайных такси. Вместе с грязью прижатый свисающим небом, Я со всех четырёх крепко загнан в тиски. И хотя всё вокруг так заброшенно-пусто, Вся свобода моя, как у крысы в трубе: Только взад и вперёд по маршрутам и курсам, Остальное - условность рисованных стен. Грязно-рыжий поток фонарей в километры, Круглосуточный сумрак ноябрьских дней. Я смотрел в дым и смог, но не видел просвета, По утру ни единой звезды в вышине. Неживые заводы и вечные стройки, Монолитный забор человейновых стен, - Всё в стоячей воде после лютой попойки, Коматоз воскресенья в богемной инсте. И безумным контрастом с экраном айфона В шесть утра гулко смотрит в меня пустота: Вечно серый подкаст, стрим семи миллионов Долбит мимо ушей прямо в цель по мозгам. Я иду остывающим выпитым телом После рейва голодных напо́енных душ. После бешеных темпов частотного бреда Мне приятно вдыхать одному тишину. Мне приятен проспект под завалами пыли, Мне понятен концепт урбанизма глуши. Коренной "no respect" на окраинах стынет Недалёкостью мелкой снобистской души. Я пишу этот триптих без всякой идеи, По дорожному руслу немой пешеход, Мимо станций закрытых и тёплой постели, Потому что мне пусто и так хорошо.

Детская Котик свернулся колечком на печке Обручем рыжим на теплом местечке. Щурится хитро на зиму в окошко, Где огород до весны запорошен. Сказки негромко рассказывать будут Котик-мурлыка и белая вьюга Деткам, лежащим в своих колыбелях, - Пусть им приснится, как Солнышко греет, Поле зелёное, лето прекрасное, Озеро чистое, ягодки красные. Сон очень тёплый навеют им тихо Белая вьюга и котик-мурлыка. Пускай до весны подрастают ребятки, Качаясь в уютных тесовых кроватках. Пусть мамы их рядом сидят до весны И видят вполглаза спокойные сны. Пусть зимняя ночь их укроет надёжно Пусть сон этот нежный ничто не тревожит, Пусть след заметают хвостами лисицы, Покой берегут, словно ока зеницу, Чтоб серые волки и чёрные тати Прошли мимо старой приземистой хаты. Чтоб дым не увидел зелёный лесничий, Читайте над ними молитвы и притчи, Ветра, словно ангелы в белых одеждах, Укутайте крышу платком белоснежным Подальше от глаза недоброго лиха. Пусть сказка метели останется тихой. А дома, свернувшись колечком на печке, Лежит рыжий стражник, следит за крылечком. И тихо внутри, и уютно снаружи В объятиях сказки, дремоты и стужи.