Витя Еким(Стихи)

Меня поглотило отчаянье, Как тьма бездонная — волна. И нет в груди воспоминанья О том, что солнце светит нам. В руке чернила — словно сажа, И слёзы капают на лист. Пустая комната подскажет, Что прежних радостей не числь. Во мне звучит одна стихия — Глчухой и безысходный гул. И нет молитвы, нет Мессии, Лишь ветер, что углы задул. Но в этой тьме, сквозь боль и пламя, Стих сам ложится, как заплата. И я, сжигаемый отчаяньем, Шепчу: «А это — не утрата. Это — честная расплата За ту любовь, что жила в нас. За каждый взгляд, за все закаты, За облаков летучий час». Пусть тяжесть давит, будто камень, Пусть сердце стынет, словно лёд. Я вынесу её упрямо — Ведь каждый новый стих спасёт. И, может, там, за гранью стона, Где воздух режет, словно нож, Мне отзовётся тихим звоном Надежда, что отчаянье пройдёт.

Уж прошло десять лет, Как в пустыне скитаний и встреч. Не твое отраженье в окне, Не твой смех, что пытался сберечь. Я искал тебя в ранней росе, В переулках вечерней зари, В тихом шепоте спящих ветвей, В забытых дверях контори. Но портрет на ветру не возник, Лишь туман над рекою висел. Десять зим отцвели без реликв, Десять весен без просьб и без тел. Ты, быть может, в другом городе шла Под таким же беззубым дождём И тебя эта грусть обвела, И мы оба не знали о том. Только эхо в груди отдаёт Непришедшее, смутный обман — Будто парус, что в море везёт Никакого желанья к берегам. Уж прошло десять лет, И надежда, что ржаво звенит, Стала тенью от дальних планет, Что в ночи без тебя не горит. Я не встретил тебя. Не судьба. Лишь прохожих чужие черты Это вечность иль просто судьба Без начала и без полноты.

Пустынный пляж, где стынет пена, И одиночества волна Так тихо шепчет мне с изменой: «Зачем надежда нам дана?» Мы два обломка, два цунами, Что мир telah menghancurkan t'lah, И два немых, немых в драме, Зовем друг друга на словах. Мой взгляд встречает твой, как эхо, В беззвучной, тягостной мольбе. Звучит в ночи тоскливое «успеха», Что так ничтожно, как в судьбе. И пусть не станет нас двоих Одна неведомая боль. Мы в мире этом, средь других, Лишь обреченные на роль.

Я свободный, но пустой внутри, Как дом, чьи двери настежь распахнуты, Где эхо шагов в залах говорит Лишь о пространстве, что давно минуто. Моя свобода — ветра резкий взлёт, Что мчит, не зная берегов и цели, О, этот странный, тягостный полёт Без точек на земле, где б прилетели. Как лодка без балласта средь валов, Я кренюсь от любого дуновенья, И пустота звучит в душе часов, Измеривших лишь пустоту теченья. О, бремя лёгкости, что давит груз! Я полон лишь возможностей бездонных, И тишина внутри гортани грызёт, Как холод в комнатах безумно просторных. И слышу я, как в этой пустоте Рождается незримое томленье, Чтоб заполнилось чем-то в высоте Бездонное и синее — терпенье.

Не тронется душа, не встрепенётся грудь, И в залах тишины — ненужный, мёртвый хрусталь. Зимой безмолвной стал когда-то пышный путь, И некому теперь сомненья шепнуть: «Не жалуйся». Там, где цвели сады, — холодная зола, И вместо майских рос — седые инеи. Пустая колыбель, забытая скала, Где эхо не несёт ни имени, ни зова. Но в этой пустоте — не скорбь, а лишь покой, Как в зале после бала, где умолк рояль. Не тянется к руке другая за рукой, И в зеркалах — лишь бледный, одинокий овал. Так месяц над рекой, бездонный и немой, Хранит в себе весь свет, но не для чьих-то глаз. В моём сердце нет любви — и в этом нет вины, Лишь осени закон, без гнева, без войны. В груди — простор, что ветру вольном дал приют, Где нет страстей, как нет и горьких слез. Лишь равнодушный взор, что сквозь века плывёт, Звездам холодным вторя, словно груз. Не ищет больше солнце жарких рук, Не ждет от лун прикосновений нежных. Ушедший рой, остался лишь их звук, В песках времен, средь дней прежних, прежних. Так странник, что прошёл все дали мира, Исполнил путь, что был ему назначен. Не слышно больше голоса кумира, И сердце, став пустыней, было мрачно. Но вот в пустыне той, травы пробились, Цветам чужим, даруя новый свет. И мысли, что в молчанье затаились, Поют о том, чего здесь больше нет. Но песня эта — эхо прошлых битв, Не крик души, что жаждет обнимать. Она — урок, что дарит тихий ливень Всё смывшее, что стало уж терять. И в этой чистой, вымытой печали, Есть красота, что превзошла всю боль. Не плачет птица, что в гнезде скучала, Но новым песням свой открыла роль. Так осень, как и зима, приносит мир, Очистив душу от страстей земных. Пусть нет любви, но есть природный пир Покой и мудрость в облике простых. И этот свет, что скрыт в глубинах глаз, Он не для них — он лишь для бытия. Познал я истину, что не боится фраз, В себе нашел свободу, часть себя.

Я не знаю, что такое любившие, Но знаю шрам на сведённой стене. Как в запертой гармонии тосковавшие, Которые ушли во сне. Они — как платье в шкафе, пахнувшее летом, Как чёткий звук шагов в пустой квартире. Как письмена, смываемые светом, На затвердевшем в лужах мире. Я не знаю их усталых губ и рук, Но ветер носит их немую повесть: Как запотевший от дыхания круг, Как тишина меж "больно" и "повесь". Они — осколки в трещине рассвета, Две тени, слитые в одну на льду. Та осень, что не стала им ответом, И та весна, которой не найдут. Я не знаю, что такое любившие. Лишь эхо спит на дне пустого рва. Как два крыла, давно не жившие, В забвении тяжёлого сукна. Но есть в молчании забытых лиц Печать той страсти, что не угасла. Их тень скользит вдоль призрачных границ Где меркнет свет, и ночь безмолвно властна. Они — не боль, а выжженная нить, Не память — вздох, что воздух разрывает. Не им теперь с туманом говорить, Не им рассвет из пепла воскресает. Их мир — лишь отблеск в зеркале седом, Неясный след на пыльном подоконнике. Они ушли, не ведая о том, Что след их жив в забытом перекличке. Как пепел, что слетел с забытой жертвы, Как звук, что стих, не долетев до слуха Их существа, ушедшие как ветры, Остались там, где не найти им слуха. Но всё же, в этой пустоте святой, Есть отзвук дней, что были им дарованы. Неслышный хор, укрытый тишиной, На веки вечные в душе закован. Их существо — не просто тень и прах, А часть того, что в нас живёт и дышит, Застывший крик в измученных сердцах, Что в тишине лишь нам одним услышит.

Она острей, чем утренний мороз, Что на стекле узоры из серебра И тонкий её почерк, как набросок грёз, Где каждый шаг — и выигрыш, и игра. Блестит холодным светом вдоль ладони, Прямой и беспощадный след судьбы. Мы тянемся к ней с детскою погоней, Чтоб испытать и сладость, и раны. Одной стороной — гладкость обещаний, Другой — изъян, царапина в тиши. И мы идём по лезвию желанья, Балансируя меж небом и душой. Порой порежешься до самой сути, И алым следом каплет тишина. И понимаешь в этой острой минуте Она и есть и боль, и гладь зеркал. Не удержать её в руке открытой, Не укротить упрямый этот стан Она царапает рисунки из гранита, Где каждый штрих — назначенный туман. Но в этом остриё — вся жизни метка, Вся точность бытия, его закон. Быть может, жить — вот и секрет пред светом: Идти по лезвию, не уклонясь, и — вон.

Моя жизнь — это виселица, Где ветер шепчет в полдень льдица, И каждый день — шаг на помост, Где тень моя — единственный гость. Веревка — мысли скрученной нить, Не дай мне воли, не позволь летить. Узел на шее — прошлых лет грех, Что дышит тихо, глуше, чем вздох. А под ногами — зыбкий потолок, Мир, как оправданный урок: В нем солнце бледное, как лик монаха, И дождь — холодная слеза разлаха. Но в этой петле странный плод зреет — Не смерть, но жизнь, что в выси реет. Я с висельницей сросся, стал ей брат, Мой крест, мой дом, мой необъятный ад. И иногда, в предвечерний час, Когда затихнет в сердце глас, Я чувствую, как в ветхесть этой льны Вплетаются узоры новой луны. Моя жизнь — это виселица, Но в ней — вся суть, вся боль, вся истица. Я не спускаюсь и не взлетаю ввысь — Я на ней просто есть. И этим жив.

Пришла апрельская оттепель, и вот опять Смех звенит, как колокольчик, у ворот. Насмешка в воздухе витает и летает, Наивных душ плутовской замысел ведёт. День дурака – карнавал из перевёртышей, Где правда в маске, а обман – почти закон. Ворона, спрятавшая сыр для шалунишки, И телефонный звонок от важных особ. Но в этой лёгкой, мимолётной пестроте, Где каждый чуть дурак, а чуть – мудрец в тиши, Есть горьковатый привкус в сладостном конфете – Напоминание о хрупкости души. Что, если мир – один большой первоапрельский розыгрыш, И серьёзные маски – лишь для шутки торжества? Мы смехом отгоняем тень, что страшен и обижен, И за игрой скрываем острия слова. Пусть этот день, как яркий, быстротечный шар, Взлетает в небо, полное сомнений и ветров. Он дарит нам уменье улыбаться, не солгав, И видеть в ближнем не врага, а добрый кров. Смейтесь же, смейтесь, ведь в игре лишь честен тот, Кто, подшутив, не прячет зла за спиною. И пусть сегодня каждый, хоть на миг, сойдёт С пьедестала своей важности крутою.

Брат на брата идёт войной, Разорван кровный небосвод. Разбит очаг, как дом пустой, И правды зерно не взойдёт. На поле, где трава густа, Не сено жнут, а свинца жар. Не сеет ветер больше семян, Но сеет ветер гнев и страх. Один — в окопе, в глине ржа, Другой — в окопе у сосны. Им кажется, что прав их шаг, И не видят в ночи звезды. Клинок, откованный в глуши, Не для защиты, для разрухи. И слышен крик не на горе, А в материнском сердце глухо. Родные руки стали льдом, И взгляд родной — как острый нож. Разделен общей кровью дом, И мёд семейный стал горьким. Брат на брата идёт войной. Земля не праздник, а раздор. Где пели песни в час простой, Теперь лишь рев суровых ор. И завтра, когда стихнет бой, Победный флаг в крови и грязи, Увидит победитель свой В побеждённом — свои глаза. Разрушен мир, где смех звучал, Где клятвы верности хранились. Теперь лишь пепел, боль и шквал, И души, что навек скрестились. Забыто братство, долг, любовь, Лишь ненависть пылает ярко. И с каждым новым, страшным днём, Земля становится всё жарче. Не слышен больше гул сердец, Лишь хриплый стон, рыданье, крики. И в этом хаосе, конец Грядёт не с миром, с новой стычкой. Но даже в самой чёрной мгле, Когда надежда гаснет еле, На пепелище, на земле, Ростки прощенья еле зреют. И тот, кто выжил, глядя вдаль, Уставший, скорбный, опустошённый, Поймёт — telah война, telah боль, И будет с братством примиренный.

Ты меня обидела и сделала больно, Как острый осколок в тишине виноватой. Исчезла улыбка, поблекла невольно Весь мир, что был вышит узором богатым. Твои равнодушные, точные фразы Во мне прорастали колючей крапивой. Застыли, как иней, былые проказы, И стал я бере́гой немою и сивой. Что было любовью — теперь лишь эхо, Разбитый кувшин у сухого колодца. Скользят в беспорядке усталые стро́ки, Как будто бы в танце без ветра кружатся. А боль — это пыль на покинутом столе, Что в луче закатном вертится, пла́чется. И я уж не верю былой апре́льской мле, И сердцу, что бьётся и просит не трогаться. Но время, лекарь, хоть и не скорый, Накладывает на рану покровы. И превратятся те горькие взоры В туман над осенней рекой — в слово-основу. И в памяти — только узор, только тень, Да ветер в раме око́нной, поющий. Прощаю. Прощаю. И больше не день Всю ночь напролёт эту тяжесть несущую.

В холодных переулках злой Москвы, Где ветер циничен и грубоват, Бродит тень, прозванная, где-то, Чей каждый шаг — уныния устав. Не король, не рыцарь, не герой — Просто чмо в дождевом пальто. Его душа — как выцветший платок, Его мечты — разбитое стекло. На лице — карта неудачных дней, В глазах — тусклый свет пустых огней. Он говорит с подворотнями и псами, И мокрыми, безжалостными стенами. Его судьба — не драма, не трагедия, Но тихое и горькое бреда: Как чай, забытый на краю стола, Как стих, который рифму не нашёл. Он — воплощение всех мелких бед, Забытый номер в чьём-то телефоне. В его движении — осенний листопад, В его молчании — разбитые вагоны. И пусть порой в ночи, под шум трамвая, Ему кажется, что мир иначе сложен, Но утром — лишь привычная тоска, И шепот насмешливых голосов: «Парень грустный и печальный Ты — лишь чмо, и это твой удел». И он идёт, покорно приняв роль, Сквозь город, что его не захотел.