Аннушка Пишет

— Значит, ты мне отказываешь?! Родной матери?! Надежда Павловна стояла в дверях кухни, сложив руки на груди. Маленькая, с химической завивкой, которую она делала каждые два месяца в одной и той же парикмахерской на Советской. Глаза — острые, как булавки. Света не обернулась. Продолжала перекладывать посуду в сушилке — тарелка, тарелка, кружка. — Мам, я не отказываю. Я говорю, что сейчас не могу. — Не можешь! — Надежда Павловна прошла в кухню, встала у стола. — Сорок восемь лет я тебя растила, ноги сбила, пока в ясли бегала! А теперь — не могу! — Я работаю до шести...

— Мама, ну скажи наконец! Сколько можно! Надежда Павловна поставила чашку на стол так, что чай выплеснулся на клеёнку. Промокнула тряпкой. Медленно. Не отвечала. — Ты меня слышишь вообще?! — Вика шагнула к ней. — Мне тридцать два года. Тридцать два! Я имею право знать, кто мой отец! — Ты и так знаешь. — Я знаю то, что ты мне рассказала. А это — не одно и то же. Надежда Павловна отвернулась к окну. За стеклом качалась старая яблоня, та самая, которую они с Колей посадили в девяносто втором. Коля...

— Галь, ты опять в мой хрен полезла?! Борис Семёнович влетел на кухню так, что табуретка у стены скрипнула от сотрясения. В руке — початая банка. Смотрит на жену, как прокурор на подсудимого. — Какой твой хрен, Боря? — Галина Михайловна не обернулась. Стояла над разделочной доской, шинковала колбасу. — Хрен в огороде растёт. Общий. — Я его натирал! Своими руками! Три часа слёзы лил над тёркой, а ты — раз, и нет ничего! — Полбанки осталось. — Это не полбанки, это издевательство! — Он грохнул банку на стол...

— Ты кто такая вообще?! — Зинаида Матвеевна загородила дверной проём всем телом, руки в бока, халат в мелкий цветочек распахнут на груди. — Явилась, не запылилась! Надя стояла на пороге с большой сумкой, из которой торчала бутылка подсолнечного масла и пакет с гречкой. — Я невестка ваша. Антон попросил завезти продукты, он сам не может, у него... — Невестка! — свекровь захохотала, но как-то нехорошо, с прищуром. — Ты ему кто? Год живёте в гражданском, бумажки нет никакой, а туда же — невестка! — Зинаида Матвеевна, Антон болен, я просто хотела...

— Наташка, ты куда в таком виде?! — Валентина Семёновна загородила дверь, сложив руки на груди. — Это платье или наволочка? — Мам, отойди. — Нет, ты скажи мне — это называется выпускной?! Я в твои годы... — Мам, пожалуйста. Наташа взяла сумку и шагнула к двери. Мать не двинулась с места. — Ты понимаешь, что Ирина Михайловна придёт? Классная руководительница! Она на тебя посмотрит и скажет — вот это воспитала Валентина. Чучело огородное. — Она придёт смотреть на меня, а не на платье. — Ой-ой-ой! Философ нашлась...

— Ты не мой сын! — Раиса Петровна швырнула связку ключей на стол. — И никогда им не был! Антон стоял в дверях, не снимая куртки. Снег таял на плечах, капал на линолеум. Он смотрел на мать — вернее, на женщину, которую называл матерью сорок два года. — Мама... — Не мамкай меня! — Она отвернулась к окну. За стеклом мела поземка, фонарь качался. — Нашлась твоя настоящая. Звонила. Требует тебя. Антон снял куртку. Повесил на крючок — тот самый, который вбил сам, лет двадцать назад. Прошёл на кухню, поставил чайник...

— Ты чего опять сюда припёрлась?! — Вадим не поздоровался, даже не отвёл взгляд от телевизора. — Денег нет. И не будет. Галя стояла в дверях в своей старой дублёнке, с сумкой через плечо. Та самая сумка — Вадим помнил её года три, не меньше. Натёртые ручки, оторванная застёжка, залатанный бок. — Я не к тебе пришла. Я к Наташе. — Наташа занята. — Вадим, пусти. — Галин голос не дрогнул, но она не зашла, стояла на пороге. — Мы договорились. — Это ваши бабьи дела. — Он наконец повернулся. — Только чтоб не ныла...

— Это мой дом, и я решаю, кто здесь живёт! Виктор бросил ключи на столешницу так, что они проехали по всей длине и едва не свалились на пол. Лариса Николаевна даже не повернулась от плиты. Помешала суп. Медленно, нарочито спокойно. — Ты сказал, — отозвалась она. — Лара. — Голос стал тише, опаснее. — Я не шучу. Пусть собирает вещи. Тут она обернулась. — Ему восемнадцать лет, Витя. Куда он пойдёт? — Мне без разницы. К друзьям. К отцу своему. — Он махнул рукой в сторону окна, будто отец Димы жил прямо за стеклом, на улице...

— Вещи собрала? — Нина Степановна даже не обернулась от плиты. — Такси в шесть. — Мама, подожди. Мне надо сказать тебе кое-что. — Говори. Я слушаю. — Я не поеду к Геннадию. Нина Степановна поставила ковш на плиту. Медленно. Вытерла руки о передник — раз, другой, третий. Повернулась. — Что? — Я не поеду. Я уже всё решила. — Лена. — Голос тихий, почти ласковый. — Ты понимаешь, что говоришь? Геннадий ждёт тебя там три месяца. Квартира снята. Работа нашлась. Ты сама хотела в Краснодар! — Хотела. Год назад хотела...

— Значит, торт купила, — Римма Фёдоровна поставила на стол пакет с грохотом, будто швыряла обвинительный приговор. — Моё суфле ей, видите ли, не подошло. Катя не ответила. Продолжала нарезать помидоры, чуть быстрее обычного. — Я тебя спрашиваю! — Мам, я слышу. — Нож лёг на доску. — Игорю просто захотелось «Наполеон», вот и всё. — «Наполеон»! — Свекровь фыркнула так, что занавеска шевельнулась. — Тридцать лет я этому «Наполеону» суфле пекла — с ванилью, со сливками, на водяной бане! А теперь, значит, магазинное? — Римма Фёдоровна, это просто торт на день рождения...

— Витенька, я уже чемодан собрала! Вика замерла с полотенцем в руках. Повернулась к мужу. Тот стоял в дверях ванной с таким видом, будто ему только что сообщили о конце света. — Мам, ты что имеешь в виду? — осторожно спросил Витя. — Ну как что! Вы же в Сочи едете, я слышала. И я поеду. Давно не отдыхала, колени болят, море нужно. Вика положила полотенце на край ванны. Медленно. Очень медленно. — Галина Петровна, — сказала она ровно, — мы с Витей едем вдвоём. Это наш отпуск. Мы за него заплатили...

— Ты что, совсем сдурела?! — Валентина Степановна швырнула бумаги на стол так, что несколько листов спланировало на пол. — Это же квартира! Квартира, Нина! Не тряпка какая-нибудь! Нина стояла у окна. Смотрела во двор, где двое мальчишек гоняли мяч между лавками. Не оборачивалась. — Мам, я всё решила. — Ты решила! — Валентина Степановна осела на табурет, как будто ноги разом перестали держать. — Да ты понимаешь, что ты сделала?! Квартиру Серёжке! Дарственную! Ему! Да он же её за три месяца пропьёт! — Он не пьёт...