Аннушка Пишет

— Ты посмотри, что они написали! — Галина Степановна ткнула телефоном прямо в лицо дочери, едва та открыла дверь. — «Вид на море»! Ты видишь тут море?! Марина отступила назад, пропуская мать в прихожую. За окном хрущёвки моросил дождь. До отпуска оставалось три дня. — Мам, дай раздеться хотя бы. — Раздевайся, раздевайся. Я подожду. — Галина Степановна прошла на кухню, поставила сумку на стул и сложила руки на переднике. — Только объясни мне, дочка: мы едем смотреть на море или на крышу соседнего корпуса? Потому что на фотографии — крыша...

— Мест нет! — тётка в синей жилетке РЖД рявкнула прямо в лицо Нине Степановне, даже не поглядев на неё. — Следующая электричка через час двадцать. Отойдите от кассы. Нина Степановна не отошла. — Девушка, — сказала она, стараясь говорить ровно. — Я третий раз стою в этой очереди. Третий. У меня мать восьмидесяти лет одна в деревне. Без газа. Плита сломалась. — Я вам что, слесарь? — тётка наконец подняла глаза от монитора. — Мест. Нет. По-русски говорю. Очередь сзади зашевелилась, задышала в затылок...

— Ты где пропадаешь по вечерам? Галина Петровна стояла в дверях кухни, держа в руках сковороду. Ужин уже час как остыл. Котлеты подсохли по краям. Виктор разулся в коридоре, бросил куртку на крючок. — Задержался. — На работе? — Ну а где же ещё. Он прошёл мимо неё к раковине, открыл кран. Галина смотрела в его спину. Крепкая спина, та же, что двадцать восемь лет назад. Только сейчас он с ней почти не разговаривает. — Котлеты на плите, — сказала она. — Не хочу. Поздно уже. — Я три часа стояла. — Галь, ну хватит...

— Слушай, Рита, — Люба говорила в трубку уже стоя в коридоре, натягивая туфли, — ты мне скажи прямо: они у вас уже? — Уже, — коротко ответила Рита. — Сколько? — Четверо. И чемоданов — пять. Люба вцепилась в вешалку. — Пять чемоданов на четверых — это как? — А у тёти Зины ещё баул отдельно. Говорит — там варенье. Три банки с вареньем в отдельном бауле, Люба. Отдельном. Люба закрыла глаза. Они приехали в воскресенье в половину двенадцатого. Мать открыла дверь ещё до звонка — видно, услышала топот на лестнице...

— Костя, я сказала — справлюсь. Не надо меня встречать. Я не маленькая! Нина Фёдоровна прижала телефон к уху и переложила баул с левой руки на правую. Баул весил, как небольшой холодильник. Внутри лежали: три банки солёных грибов, домашняя тушёнка, пирожки с капустой в пакете, варенье из крыжовника и вязаные носки — четыре пары. — Мам, тебе в Москве три часа пересадка. Там метро, там... — Я была в Москве! В восемьдесят седьмом году была. Всё помню прекрасно. — В восемьдесят седьмом там и метро другое было! — Метро везде одинаковое...

— Ну и что теперь? — Нина Семёновна стояла в дверях кухни, упёршись руками в косяк. — Пять часов. Пять. Ты понимаешь, что это пять часов в моём доме? Вера не ответила. Она смотрела в окно — там, за стеклом, январь мёл позёмку вдоль пустой остановки. Автобус ушёл двадцать минут назад. Следующий — в семь вечера. — Я слышу, Нина Семёновна. — Слышишь. — Свекровь прошла к плите, переставила кастрюлю с места на место. — Слышит она. А Гена где, я тебя спрошу? Где твой муж, пока ты тут сидишь и в окно смотришь? — На работе...

— Тринадцатое! — женщина в малиновом пуховике остановилась прямо в проходе, загородив его широким чемоданом на колёсиках. — Тринадцатый вагон, тринадцатое место. Я не поеду. Всё, выхожу. Валентина Сергеевна ещё не успела поднять сумку на полку, как услышала это. Она обернулась. В купе, вернее, у входа в него, стояла дама лет пятидесяти пяти — крашеная блондинка с кудрями, которые явно не пережили бы дождя, и с лицом человека, которому только что сообщили о конце света. — Мама, ну что ты опять. — Рядом с блондинкой возникла девушка лет тридцати, замотанная в шарф до носа...

— Собирайся. — Зинаида Михайловна поставила на пол Катин чемодан прямо посреди кухни. — Живо. Катя как раз резала лук. Нож застыл на доске. — Что? — Ты глухая? Собирай вещи. Такси вызову сама, деньги дам на первое время. Но чтобы сегодня духу твоего тут не было. Катя медленно положила нож. Огляделась — кастрюля на плите, занавески в мелкий цветочек, холодильник, обклеенный Игоревыми детскими фотографиями. Три года она смотрела на эту кухню каждое утро. — Зинаида Михайловна, я что-то сделала не так? — Ничего ты не сделала...

— Рейс задержан на двадцать четыре часа. Следующее объявление — в шесть утра. Валентина Семёновна поставила чемодан прямо посреди зала, так что молодой парень с рюкзаком едва успел обойти. Не извинился. Она и не ждала. — Как — двадцать четыре часа? — Она обернулась к стойке, хотя девица в синей форме уже смотрела сквозь неё в монитор. — Я вас спрашиваю! — Метеоусловия, — сказала девица, не поднимая взгляда. — Какие метеоусловия?! На улице солнце светит! — Там, куда летите, — нет. Валентина Семёновна уставилась на неё...

— Ир, ты вообще меня слышишь? Игорь стоял в дверях кухни, широко расставив ноги, как будто собирался преградить ей путь — куда именно, она и сама не знала. Руки в боки, лицо красное — не от гнева, нет, от второй кружки пива плюс матч «Спартака», который он так и не досмотрел из-за того, что картошка «опять пересолена». — Слышу, Игорь. Ира не повернулась. Она домывала сковородку — ту самую, с отбитой ручкой, которую обещали заменить ещё три года назад. — Ну и что? Молчишь? Я тебя спрашиваю: ты специально? — Что специально? — Солишь лишнего! Она положила сковородку на сушилку...

— Ты что, с ума сошла?! — Дарья не дала матери договорить. — Замуж?! В сорок пять лет?! Нина Сергеевна поставила кружку на стол. Медленно, аккуратно — чтобы не расплескать. И только после этого посмотрела на дочь. — Я сказала — выхожу замуж. В сентябре. — Мама! — Дарья отодвинула стул с таким грохотом, что кот Тихон рванул под диван. — Ты его три месяца знаешь! Три! Он вообще кто такой? Откуда взялся? — Из Воронежа. Я же говорила. — Из Воронежа! — Дарья засмеялась — нехорошо, почти истерично. — Мама, ты слышишь себя? Мужик из Воронежа, три месяца, и уже свадьба...

— Людочка, мы приедем в пятницу! — голос свекрови в трубке звучал не как вопрос, а как повестка в суд. — Борька с Танькой тоже. И детишек возьмём, им воздух нужен. Так что готовь пирогов, и чтоб баня была с вечера! Люда стояла посреди только что покрашенной веранды — валик в руке, краска ещё не высохла — и смотрела в одну точку. — Нина Семёновна, я на даче одна. Работаю. — Какая работа?! Суббота же! Дача — это отдых, а не работа. Вот мы приедем, отдохнём все вместе, по-семейному. Я борщ привезу, уже варю...