Аннушка Пишет

— Значит так, Рябова. Или ты остаёшься сегодня до восьми и доделываешь квартальный отчёт, или я пишу служебную записку о твоём профессиональном несоответствии. Выбирай. Людмила Сергеевна даже не подняла взгляда от монитора. Только пальцы на клавиатуре замерли. — Геннадий Витальевич, у меня ребёнок в садике. До семи забрать надо. — Меня это не касается. — Он наконец посмотрел на неё поверх очков. — Ты сотрудник, а не мамочка в декрете. Здесь офис, а не детский сад. — Я понимаю. Но отчёт я могу доделать утром, первым делом, ещё до планёрки...

— Ты где деньги взяла?! — Валентина Степановна стояла в дверях кухни, сжимая в руке пустую жестяную банку из-под чая. Та самая, с облупленным красным рисунком, которая двадцать лет стояла на верхней полке за солонкой. — Отвечай, Светка! Дочь не обернулась. Продолжала мыть тарелку — методично, по кругу, будто там было что-то особенное, что никак не отмывалось. — Мам, я одолжила. Верну. — Одолжила! — Валентина поставила банку на стол с таким грохотом, что солонка подпрыгнула. — Ты залезла в мои вещи...

— Мам, хватит! Я всё знаю! Валентина Степановна поставила чашку на блюдце так, что та звякнула о край стола. Посмотрела на дочь. Галя стояла в дверях кухни, держала в руке какой-то конверт — пожелтевший, с надорванным краем. — Что ты знаешь? — голос вышел ровным. Слишком ровным. — Вот это. — Галя положила конверт на стол между ними. — Нашла в серванте. За фарфоровыми чашками, которые ты никогда не достаёшь. Валентина Степановна не смотрела на конверт. Она смотрела на дочь — на её руки, на то, как подрагивает нижняя губа...

— Мам, ты серьёзно?! Три тысячи рублей?! — Катя швырнула телефон на диван. — Это вот всё, что у тебя осталось до пятнадцатого? Галина Петровна стояла у плиты и помешивала суп. Медленно. Не оборачивалась. — Картошка ещё есть. Хлеб куплю. — Мам! — Катя подошла вплотную. — Ты мне полгода говоришь, что всё нормально. А тут три тысячи! На две недели! — Ну и что? Люди живут. — Какие люди, мам?! Ты живёшь! Вот ты, конкретно ты — на три тысячи рублей до пятнадцатого? Галина Петровна положила ложку на край кастрюли...

— Это всё? Голос Жанны прозвучал так, что чашки на полке, кажется, вздрогнули. Она стояла посреди кухни с конвертом в руках, и лицо у неё было такое, будто внутри нашла засохшую корку хлеба, а не деньги. — Жанночка, я... — Мать, Людмила Степановна, убрала руки под фартук. — Я столько смогла. — Три тысячи рублей, мам. — Жанна положила конверт на стол с таким звуком, словно это был приговор. — Мы берём банкетный зал, платье я сама шила три месяца, Костин костюм — двадцать две тысячи. Три тысячи рублей на нашу свадьбу...

— Опять по своему рецепту полезла! — Зоя швырнула пакет с колбасой на стол так, что он съехал на край. — Сколько раз говорить: в нашей семье окрошку на квасе делают! На ква-се! А не на этой твоей кефирной жиже! Инна Олеговна стояла у холодильника, держа в руках литровую бутылку кефира, и смотрела на невестку с таким видом, будто та произнесла что-то на иностранном языке. — Жиже? — повторила она тихо. — Это рецепт моей матери. И её матери. Сорок лет на кефире, и никто не жаловался. — Потому что боялись! — Зоя хлопнула дверцей шкафа...

— Мама, ты где вообще?! Я звоню уже третий раз! — Да здесь я, здесь. В этом твоём аэропорту сижу. Никуда не делась. — И как ты? — Как-как. Сижу на лавочке, как бездомная. Рядом какой-то мужик бутерброд жуёт, аж слышно на весь зал. Воспитания ноль. Галина Михайловна поправила сумку на коленях и покосилась на табло. Буквы не менялись. «Рейс задержан». Уже шестой час подряд. — Мам, ты поела хоть? — Поела. Взяла там у них бутерброд за триста рублей. Триста, Алёна! Хлеб с сыром. Я дома такой делаю за двадцать копеек...

— Валюша, ты вообще соображаешь, что делаешь?! Это квартира бабули! Наша квартира! — Ирина влетела на кухню и швырнула бумаги на стол так, что пустая чашка подпрыгнула и закружилась на краю. Валентина даже не повернулась. Продолжала резать лук, методично, ровными кольцами. — Твоя квартира? — произнесла она наконец. — Интересно. — Не притворяйся! Ты знала, что я приеду! Специально подгадала, да?! Пока я с детьми в Туле, ты тут к бабуле подлизалась! — Я к маме езжу каждую неделю. Тридцать лет. А ты — когда тебе надо...

— Это что такое?! Валентина Степановна поставила тарелку на стол с таким грохотом, что ложка подскочила и упала на пол. — Суп, — сказала Надя, не поворачиваясь от раковины. — Суп? Это помои, а не суп! Ты свинину варила три часа и вот что получила? — Варила два часа. По рецепту. — По рецепту! — свекровь всплеснула руками. — Да кто тебе такой рецепт написал, живодёр какой-то? В моём доме свиной суп варится четыре часа, на медленном огне, с лавровым листом и душистым перцем! — Лаврового листа не было...

— Опять не успела? — Виктор зашёл на кухню, не снимая куртки, глянул на плиту. — Я что, голодный должен сидеть? Надя поставила чашку на стол. Медленно. Не потому что злилась — просто руки устали за день. — Суп в кастрюле. Разогрей. — Разогрей! — он передразнил, растягивая слово. — Ты дома сидишь, пока я на работе кручусь, и суп разогреть — уже подвиг? — Витя, я была у мамы. Она не очень себя чувствует. — Мама! — он бросил куртку на стул. — У неё всегда что-то. То давление, то спина, то настроение плохое...

— Мам, ну подпиши уже! Чего ты тянешь?! — Костя швырнул папку на стол так, что солонка подпрыгнула и покатилась к краю. — Это просто формальность! Валентина Степановна не шелохнулась. Смотрела на папку. Синяя, казённая, с тесёмками. Такие папки она видела один раз в жизни — когда хоронила мужа. Тогда тоже надо было что-то подписать, и тоже говорили: просто формальность. — Что за формальность? — спросила она, не поднимая взгляда. — Я уже объяснял! — Костя прошёлся по кухне, задел табуретку. — Налоги, мам...

— Что это такое?! Зинаида Михайловна стояла в дверях кухни, и голос у неё был такой, что Марина едва не выронила чашку. — Мама, я просто... — Ты сидишь на папином месте! Марина посмотрела на стул у окна. Обычный стул. Деревянный, со стёртой краской на подлокотниках. Она сюда пересела, потому что у батареи дуло. — Зиночка, ну что ты, — Костя поднялся из-за стола, потянулся к матери. — Марина не знала... — Как это не знала?! — Зинаида прошла через кухню, встала рядом со стулом, точно охраняла его...