Так бывает

В ту зиму двор между пятью панельными девятиэтажками казался вымороженным насквозь. Ветру было тесно в этих бетонных колодцах, он носился по асфальту, взвизгивая на поворотах, прижимая к земле прошлогодние листья, которые никто не убирал. Двор был старым, из тех, что строили в восьмидесятых: с ржавыми качелями, на которых уже никто не качался, с бетонными плитами, торчащими из земли там, где когда-то была клумба, и с одним фонарём на весь периметр, который горел через раз. Местные называли этот...

Я начал бегать по утрам, потому что врач сказал: «Молодой человек, ваше сердце не резиновое. Хотите дожить до пенсии — вставайте с дивана». Это было ровно через три года после того, как я бросил курить. И через два — после того, как я бросил пить по пятницам. И через месяц после того, как бывшая жена сказала: «Ты себя в зеркало видел?». В общем, я побежал. Первые две недели я ненавидел всё: холодный воздух, мокрые листья под ногами, свою одышку на втором километре, соседского пса, который лаял на меня из-за забора, и особенно себя — за то, что довёл себя до такого состояния...

Я опаздывал на собеседование. Не просто опаздывал — я горел. Я бежал по тротуару так, будто за мной гнались, а впереди раздавали новую жизнь. Новая рубашка — светло-серая, купленная специально для этого дня, — прилипла к спине. Портфель, в котором лежали распечатанное резюме, копия паспорта и блокнот с подготовленными вопросами, хлопал по ноге как весло по воде. В голове пульсировало одно и то же: «Успею, не успею, успею, не успею». Собеседование в «Норд-Капитал» начиналось через двадцать минут. Я рассылал резюме три месяца...

Мой тесть, дядя Витя, — человек суровый, но справедливый. Суровость его заключается в том, что он считает рыбалку не отдыхом, а священным ритуалом, сравнимым по строгости с полетом в космос. Когда я женился на его дочери, он долго присматривался ко мне, как кот к пылесосу. А потом в один прекрасный вечер за ужином он отложил вилку, посмотрел на меня поверх очков и сказал: — Значит так, зятек. Через две недели — нерест. Покажешь себя на рыбалке. Не поймаешь ничего — значит, ты мне не родня, а так, комплект салфеток под шашлык...

В тот вечер я приехал к бабушке уставший: работа, дорога, пробки. Хотелось просто лечь на диван и смотреть в потолок. Но бабушка встретила меня у двери с новостью. — Андрюш, а ты можешь научить меня пользоваться компьютером? Я разделся, повесил куртку на вешалку. — Зачем тебе? — Говорят, там можно письма посылать. Я прошёл на кухню. На столе уже стоял чайник, хлеб, масло. Бабушка всегда накрывает стол, даже если я приезжаю неожиданно. — У тебя же нет компьютера. — Так ты принеси свой. Я сел, взял кружку...

Я живу один уже семь лет. С тех пор как Нины не стало. Квартира двушка, в панельной пятиэтажке, окна выходят во двор. Соседей я почти не знаю. Здороваюсь в подъезде, иногда перебрасываюсь парой слов с Николаичем с первого этажа — он тоже один, но у него есть дочь, которая приезжает раз в месяц...

Надежда Петровна заказала подарок племяннице в начале ноября, чтобы точно успеть к дню рождения. День рождения был пятнадцатого числа, а заказывать заранее — это была привычка, выработанная годами: сначала выбери, потом отложи деньги, потом закажи, чтобы не в последний момент...

Рыжий кот появился в конце октября, когда дожди уже смыли последние следы тепла и во дворе стало серо и тоскливо. Света как раз вернулась из магазина, разгрузила сумки — хлеб, молоко, полкило дешёвой колбасы, которую брала детям на бутерброды в школу и в сад...

Раиса Ивановна и Нина Сергеевна не разговаривали уже пять лет. Их дачи стояли рядом — каждая по семь соток, разделённые старой сеткой-рабицей, сквозь которую было видно всё: кто поливает грядки, кто пьёт чай на веранде, кто вечером сидит на крыльце и смотрит в одну точку. Раиса Ивановна считала такую жизнь сплошным неудобством — ей казалось, что соседка специально выходит во двор в самые неподходящие моменты, чтобы лишний раз заглянуть в её огород. Нина Сергеевна же говорила, что соседка просто любит командовать всем вокруг и что у неё «глаз намётан на чужое добро»...

Оле было тридцать пять, когда она нашла конверт. Отца не стало десять лет назад — инфаркт, быстро, в поезде, по дороге из командировки. Она не успела попрощаться с ним, не успела сказать то, что копилось годами. Да и что сказать — не знала. Слишком много злости, слишком много обиды, слишком много путаницы. Он ушёл от матери, когда Оле было четырнадцать. Ушёл не к другой женщине — в никуда. Снял квартиру, жил один, приезжал раз в две недели с пакетом фруктов. Мать не разговаривала с ним, Оля — тоже...

Всё началось с того, что Юлька, моя тридцатилетняя дочь, решила, что я должна «идти в ногу со временем». Сказала это с таким видом, будто я всю жизнь просидела в погребе с завязанными глазами, а не растила её, работала бухгалтером и вышла на пенсию, между прочим, с благодарностью от директора. — Мам, я тебе телефон купила, — объявила Юлька в воскресенье, вручая мне маленькую блестящую коробочку. — Смотри, сенсорный, как у всех. — А зачем мне сенсорный? — спросила я, хотя уже поняла — спорить бесполезно...

Он приехал в субботу утром, когда город ещё не проснулся. Электричка из Москвы тащилась три часа, останавливаясь на каждой платформе, и он смотрел в окно на редких пассажиров в тёплых куртках, на ворон, которые сидели на столбах и провожали поезд равнодушными взглядами. Середина ноября. Небо низкое, серое, без единого просвета. Снег ещё не лёг как следует — только бледная наледь на крышах и голых ветках, которая исчезнет к полудню. Город встретил его тишиной. Олег не был здесь десять лет — с того самого дня, когда ушёл от жены к Надежде...