Жизнь пенсионерки в селе

— Анжелка, ты что творишь? Тебе что, молодых, неженатых не хватает? Голос Натальи Петровны сорвался, хотя она изо всех сил старалась держаться спокойно. В такие моменты ей всегда казалось, что если она закричит, проиграет. А проигрывать она давно разучилась, жизнь научила быть сдержанной даже тогда, когда внутри все горит. Анжела стояла у окна, прислонившись плечом к подоконнику. За стеклом медленно опускались сумерки, двор наполнялся гулом машин и редкими голосами соседей. Она не обернулась сразу, будто давала матери время договорить, а себе… время не вспыхнуть...

Лена всегда считала себя человеком практичным. Не из тех, кто строит воздушные замки и верит в сказки, но и не сухарём, которому чужды чувства. Она просто умела ждать. И потому знала: момент, когда Денис сделает ей предложение, обязательно наступит. Не сегодня, так завтра. Не в этот месяц, так в следующий. Они были вместе уже третий год, и за это время успели обсудить всё, что обычно обсуждают люди, которые планируют жизнь всерьёз, а не «пока нравится». Они говорили о детях не абстрактно, а вполне...

Инга часто ловила себя на странной мысли: если бы можно было перемотать жизнь назад и прожить её заново, она бы ничего не стала менять: ни одной сцены, ни одного решения. Даже те, которые в молодости казались безрассудными, сегодня выглядели логичными и честными, такими, какими бывают только настоящие выборы, сделанные без запасного выхода. Они с Виталием поженились на третьем курсе. Не из романтического упрямства и не назло кому-то, а потому что так вышло: Инга забеременела. Она помнила тот вечер...

Наталья прожила с Григорием Афанасьевичем двадцать шесть лет. Это была не та жизнь, о которой пишут в романах, но и не та, о которой принято жаловаться. Скорее, устоявшаяся, проверенная временем. Они прошли вместе многое: молодость без денег, первые ночные дежурства мужа, её бессонные годы с маленьким ребёнком, бесконечные заботы, болезни родителей, редкие, но такие ценные отпуска. Сын Сергей вырос на их глазах, как вырастают дети в крепких семьях, почти незаметно. Вчера ещё школьник, сегодня уже взрослый мужчина...

— Дочь, тебе надо забыть Максима. Он может вернуться и опять напакостит. Агата Дмитриевна сказала это спокойно, почти буднично, будто речь шла не о человеке, который еще вчера был центром жизни её дочери, а о старом, ненадёжном знакомом, с которым лучше больше не иметь дел. Она сидела у окна, сложив руки на коленях, и смотрела куда-то поверх крыш соседних домов. За окном серел вечер, капли дождя лениво стекали по стеклу, оставляя за собой мутные дорожки. — Мам, но почему ты так говоришь? — Маргарита стояла посреди кухни, так и не сняв пальто...

Егор не успел лечь в кровать, только погасил настольную лампу и потянулся к одеялу, как на тумбочке коротко и настойчиво запиликал телефон. Звук был тихим, но в ночной тишине спальни он прозвучал особенно отчетливо, словно кто-то постучал в дверь, не желая быть замеченным. Егор вздрогнул, сам не понял почему, и машинально накрыл телефон ладонью. Экран на мгновение вспыхнул холодным светом, выхватив из полумрака его лицо с резкими складками у губ. Лена в это время стояла у шкафа, спиной к нему, натягивая пижаму...

Софья возвращалась с работы медленно, словно каждый шаг давался ей с усилием. День был пасмурный, из тех, что будто специально подчеркивают внутреннюю усталость. Витрины магазинов отражали ее фигуру, стройную, аккуратную, но какую-то потухшую. Она поймала себя на мысли, что почти не узнаёт эту женщину: плечи чуть опущены, взгляд рассеянный, походка неуверенная. Еще пару лет назад она шла бы быстрее, с интересом разглядывая прохожих, строя планы на вечер. Сейчас же ей хотелось только одного: дойти до дома и хоть ненадолго остаться в тишине...

Эльза вернулась домой позже, чем рассчитывала. День, который с утра казался выстроенным и понятным, снова рассыпался из-за университета. Преподаватель по специальности, человек требовательный и, по слухам, принципиально не признающий «личных обстоятельств», объявил, что назначает дополнительную консультацию вне расписания. Сказал об этом так, будто делал одолжение, и сразу предупредил: явка обязательна. Эльза тогда только вздохнула и мысленно попрощалась с вечерними планами. А планы были. Они с Ярославом собирались в театр...

Поезд шёл медленно, будто не спешил расставаться с летом. За окном тянулись поля, редкие перелески, мелькали полустанки с выцветшими табличками. В купе было тепло и тихо, пахло чаем, яблоками и чем-то ещё дорожным, привычным, таким, что бывает только в поездах дальнего следования. Фёдор сидел у окна, разложив газету на коленях, но не читал. Он смотрел в стекло, где отражалось его лицо, усталое, немного осунувшееся после рабочей недели. Возвращался он из командировки, думал о доме, о том, что завтра снова на работу, и ни о чём особенном не размышлял...

Альбине нужно было срочно сменить обстановку. Это решение пришло не вдруг, оно зрело долго, будто тихая болезнь, которая сначала почти не беспокоит, а потом лишает сна и сил. Последние месяцы она жила словно на автомате: вставала по будильнику, ехала на работу, возвращалась в пустую квартиру, где даже воздух казался тяжелым и чужим. Каждый вечер она ловила себя на мысли, что если еще немного останется здесь, в этом городе, в этих стенах, то просто сломается. Отпуск ей дали с большим трудом. Начальница недовольно поджимала губы, перебирая бумаги, говорила о планах, отчетах, нехватке людей...

Дом стоял на краю посёлка, чуть в стороне от остальных, словно его нарочно отодвинули от людских глаз. Два этажа, светлый сайдинг, аккуратный забор — всё в нём говорило о многолетнем труде, терпении и привычке доводить начатое до конца. Анна помнила, как они с Сергеем выбирали участок: тогда он смеялся, махал рукой, уверял, что главное не место, а люди внутри. Теперь людей внутри было меньше. Утро началось обычно. Анна встала раньше всех, поставила чайник, нарезала хлеб, достала из холодильника вчерашний борщ...

Павел проснулся ещё затемно, как всегда в вахту. В комнате было тихо: ни шагов, ни голосов, только глухое гудение вентиляции за стеной да редкий шум машин где-то внизу. Москва жила своей жизнью, не зная ни Павла, ни его забот. Он потянулся, сел на кровати, по привычке посмотрел на телефон: пять утра. До смены оставалось чуть больше часа. Он умылся холодной водой, чтоб окончательно прийти в себя, надел форменную куртку охранника, аккуратно повесил бейдж на шею. В зеркале на него смотрел мужчина лет тридцати пяти, высокий, широкоплечий, уже с первыми морщинами у глаз...