Детский и подростковый психолог

Когда родители разводятся, взрослые обычно думают про имущество, обиды, кто виноват и как жить дальше. А ребёнок в это время решает совсем другую задачу. Невозможную. Он пытается остаться верным обоим. Маме и папе одновременно. Тем двум людям, которые сейчас не могут находиться в одной комнате. Представьте, что вас просят выбрать между правой и левой рукой. Не напрямую, нет. Никто не говорит "выбирай". Но когда мама грустнеет при упоминании папы, ребёнок это видит. Когда папа кривится, услышав мамино имя, ребёнок это чувствует. И он начинает подстраиваться. У мамы он один. У папы другой. Как будто два разных человека...

Это "мне скучно" может свести с ума любого родителя. Комната завалена игрушками, на полке двадцать настолок, во дворе друзья, а он ходит за тобой и ноет. Скучно. Скучно. Скучно. Первое желание — разозлиться. Или начать предлагать варианты. Порисуй, почитай, поиграй, иди погуляй. А он всё отвергает. Не хочу. Неинтересно. Скучно. И вот тут стоит остановиться. Потому что "скучно" у ребёнка редко означает реальное отсутствие занятий. Это слово-контейнер. Туда помещается то, что он пока не может назвать по-другому. Иногда за скукой прячется тревога. Ребёнок не может сосредоточиться ни на чём, потому что внутри неспокойно...

Девочка пяти лет протягивает мне рисунок. "Это вам, насовсем". Смотрит с надеждой. И я на секунду замираю. Казалось бы, что тут сложного? Ребёнок дарит рисунок, возьми и скажи спасибо. Но в психоанализе всё немного иначе. У нас есть этический кодекс, и там про подарки написано отдельно. Мы не берём подарки от клиентов. Взрослых клиентов. А с детьми всё сложнее. Почему вообще существует это правило? Потому что подарок меняет отношения. Создаёт особую связь, обязательство, благодарность. Терапевт должен оставаться нейтральным. Не другом, не родственником, не тем, кому ты что-то должен или кто должен тебе...

Иногда ко мне приводят ребёнка, и я довольно быстро понимаю: работать нужно не с ним. Или не только с ним. Это не значит, что мама плохая. Совсем нет. Это значит, что ребёнок очень точно отражает то, что происходит рядом с ним. Как зеркало. Как чуткий прибор, который ловит каждое колебание. Вот приходит мальчик с тревогой. Боится оставаться один, плохо спит, цепляется за маму. Мы работаем, играем, он потихоньку расслабляется. А потом я разговариваю с мамой и слышу: она сама не спит уже полгода. Она сама боится. За него, за себя, за будущее. Она держится, не показывает, старается быть сильной. Но он всё равно чувствует...

Как я слушаю то, что нельзя сказать словами Когда ко мне приводят ребёнка, родители часто спрашивают: "А как вы будете с ним разговаривать? Он же ничего не рассказывает". И я каждый раз думаю: а ему и не нужно рассказывать. Он покажет. Дети не говорят "я тревожусь" или "мне кажется, что мама меня разлюбила". У них нет таких слов. Зато есть руки, которые выбирают игрушки. Есть сценарии, которые разворачиваются на ковре. Есть паузы, повторения, разрушения и спасения. Вот мальчик пяти лет. Каждую сессию строит башню. Высокую, красивую. А потом сам её роняет. И строит заново. И снова роняет. Мама в коридоре говорит про развод, про переезды, про то, что "он вроде нормально всё перенёс"...

Отличник. Послушный. Не доставляет проблем. Радость родителей, гордость семьи. Такие дети редко попадают к психологу в детстве. Они приходят позже — взрослыми, с ощущением внутренней пустоты и вопросом: «Почему у меня вроде бы всё хорошо, но я ничего не чувствую?» Винникотт описал это точно: когда родитель не может принять ребёнка таким, какой он есть, ребёнок улавливает — нужно стать другим. И он подстраивается. Не плакать — мама расстроится. Быть весёлым — папа любит весёлых. Учиться на пятёрки — только тогда замечают. Так формируется «ложное Я» — адаптивная оболочка, за которой настоящий ребёнок постепенно исчезает...

! Сейчас я прохожу обучение в ассоциации детского психоанализа по стандартам EFPP Тавистокского института (Лондон), а именно изучаю ранее детское развитие. Я ищу семью с младенцем ( мамы на поздних сроках беременности, новорожденные до 40 дней) для наблюдения как развивается эмоциональный мир младенца в его семье в течении первых двух лет жизни. Я ищу семью которая смогла бы предоставить возможность...

«А вы сами ходите к психологу?» — вопрос который важно задать своему терапевту. Это своего рода знак качества. Супервизия- это не совсем «психолог для психолога» в привычном смысле. Супервизия — профессиональное пространство, где я разбираю свою работу с клиентами. Не жалуюсь на жизнь, а исследую: что происходит в терапии, где я «застреваю», что не замечаю. Психоанализ учит нас: у каждого есть слепые пятна. У терапевта — тоже. Клиент рассказывает о сложных отношениях с матерью, а я вдруг чувствую раздражение. Это про него? Или про мою собственную историю? Без супервизии легко перепутать. Мы работаем собой — своей психикой, своими реакциями...

Мама привела, потому что Витя «изменился». Стал капризным, плаксивым, начал писаться по ночам — хотя давно уже не писался. И ещё — она понизила голос — он щиплет малыша. Тихо, когда думает, что никто не видит. «Я ему объясняю: это же твой братик, ты должен его любить. А он смотрит на меня и как будто не слышит». «Ты должен его любить» Вот в этом — всё. Ребёнку говорят, что он должен чувствовать. А он чувствует другое. И тогда он — плохой. Неправильный. Предатель. Витя любит брата. И ненавидит его. Одновременно. Это не противоречие — это правда о том, как устроена психика. Мелани Кляйн писала об амбивалентности: мы можем любить и ненавидеть один и тот же объект...

Меня часто просят: «Расскажите случай из практики. Что-нибудь интересное. Чтобы было понятно, как это работает». Я понимаю этот интерес. Истории — это живое. Теория — абстракция, а вот конкретный ребёнок, конкретная ситуация, конкретный инсайт — это цепляет, запоминается, вызывает доверие. И всё же — я не рассказываю. Не потому что нечего. Потому что не имею права. Конфиденциальность — это не формальность! Это фундамент. Без него терапия невозможна. Ребёнок приходит в кабинет и постепенно — иногда неделями, месяцами — начинает доверять. Показывает то, что прячет от всех. Играет в игры, которые его самого пугают...

И она останется там, где ей место.

Сразу оговорю все клинические виньетки — собирательные образы. Имена, возраст, обстоятельства изменены или вымышлены. Любые совпадения с реальными людьми случайны. Это не осторожность. Это уважение. Мама привела дочку, потому что она «как будто не отреагировал». Не плакала на похоронах. Не спрашивает. Играет как обычно. «Может, она не поняла? Может, не надо травмировать?» На первой сессии девочка строит дом из кубиков. Заселяет туда маленькие фигурки. Потом берёт одну — женщину в синем платье — и кладёт отдельно, лицом вниз. «А она?» — спрашиваю я. «Она не живёт». Девочка не плакала на похоронах, потому что не могла...