Моя поэзия. (Люборацкий Аркадий)

Горячка (Конфликт) Вы решили меня ненавидеть, Что ж, извольте тогда объяснить, Где вас смог в этой жизни обидеть? Как вам смог, не скупясь, насолить? Извинений, о, нет, не дождётесь! Я не тот, кого можно нагнуть. Ах, оставьте вы ваше притворство, Излагайте детальную суть. Где, да как, да в каких выраженьях? Был ли я в этот час во хмелю? Ощутили ли вы пораженье? Ущемили ль вы гордость свою? Сколько дней вы терзались в мученьях? Сколько веры утратили вмиг? Как пришли вы к такому решенью? Уверяю вас, это тупик. Вы нашли в тупике своё место? Поздравляю! Медаль вам на грудь! Расскажите, что мне неизвестно, Излагайте детальную суть. Подскажите, в каком хоть столетьи Вы презрели моё естество? Было это в ночи иль при свете? Что же значит для вас это зло? Вы запутались в резких сужденьях, Вам ли что-то ещё причитать?... В мутном зеркале пляшут виденья. Как в них можно хоть что-то понять? А понять тут уже не дано мне. Лечь в кровать и в подушку кричать. Запахнуть обгоревшие крылья. Съесть таблетку и просто поспать. В этой выдумке нету финала. Сколько б я сам себя ни терзал, Алкогольное подлое жало – Вот он, мой неизбежный финал!

Антиутопия Мы на земле, что блохи на собаке, Пытаемся, стремимся, строим планы. И шлёт она нам ежедневно знаки, Что от людской от тяжести устала. И продолжает жить в своём пространстве, Согретая сияющей звездой. А мы всё ищем в этом постоянство, И сами же ломаем весь устой. Представим блох, построивших заводы, Сосущих кровь в промышленных масштабах, Кричащих про блошиные свободы, И отпрысков катающих на самокатах. На кораблях браздят собачье брюхо, Выкашивают шерсть, как мы леса, И измеряют глубину в собачьем ухе, И газ качают под хвостом у пса. Такая псина долго не протянет, И будет грызть проблемные места. И избавлением чарующим ей станет В сугробе поваляться в холода. А блохи не поймут, как всё случилось, И как их жизнь скатилась прямо в ад. У нас есть мир и это – Божья милость, А вам не нравится в апреле снегопад.

Любовь зла... Как говорила тётя Зина, Рукою щёку подперев: «Его я в гости пригласила, Свой лучший сарафан надев. А он смотрел в глаза мне прямо И в долг просил, я не дала. Какая всё же это яма – Любить без памяти козла! Года идут, забор ветшает, Козёл с другой теперь козой. А я сижу и понимаю: Дала б тогда – и был бы мой!»

Две копейки. Снег сошёл, как будто не бывало, Крокусы, подснежники — всё в масть. Но на паузу природа будто встала, Зацветать весной не торопясь. Аисты уже латают гнёзда, По небу летит за клином клин. Холодом на нас сияют звёзды, Отражаясь в зеркале витрин. На бульваре пусто и уныло, Ночь прогнала даже молодёжь. Я иду себе неторопливо, Зная, что меня ты где-то ждёшь. У окна сидишь и греешь мысли, Что вот-вот проснётся телефон, Наполняя всё пространство жизнью, В звонкой трели изойдётся он. Мне ж всего лишь надо две копейки Опустить в железный автомат, Чтоб соединить себя навеки И сказать заветные слова, Что так долго просятся наружу, Разрывая тело изнутри, И услышать, как тебе я нужен, Чтоб сознаньем ощутить поток любви. Но виной ничтожная монета, Коей нет в кармане у меня. Ты влюбилась в бедного поэта В отблесках закатного огня. Рифмами карманы не наполнишь, Чувствами не выткать полотно. За спиной осталась где-то полночь. Я иду и знаю лишь одно: Что меня ты ждёшь в любое время, Что готова кров со мной делить, Тяжкое, немыслимое бремя Ты готова на себя взвалить. Я пройду ночное расстоянье, Ленинград не мал, но я дойду, Чтоб случилось жаркое признанье, Уничтожив в сердце пустоту. Две копейки — это ж, право, мелочь! Но секунды тянутся в часы. Вот и дом твой, но опять нелепость: Просто разведённые мосты.

Якоря. При свете дева хороша, Без света просто безупречна. И светится её душа, Когда кружит в пространстве вечном. Когда ничто уже не держит И нет привязки к якорям, Она являет только нежность Своим знакомым и друзьям. Полёт её необычаен, И во свободе до поры. Придёт момент, и снова тянут, Как грузом, якоря судьбы. И вновь тошнотное притворство, Покорность не своим ветрам. А награждается упорство Привязкой к новым якорям. Ведь дева – хрупкое созданье, И где сильна, там и слаба. Разбив в осколки ожиданья, Даёт отпор пустым словам. И ей так хочется, чтоб кто-то За плечи просто приобнял, Чтоб пела песнь её свобода, Не зная тяжбы к якорям.

Я стал собой. Я стал собой, но не с тобой, А только там, где мы чужие, Разверзлось небо надо мной, Мне подарив златые крылья. И вот, уже не помня дней, Лечу в желаньях и мечтаньях, Так просто оказалось мне Забрать назад свои признанья. Так просто стало отмахнуться От многих лет и светлых дней, Как просто стало окунуться В водоворот ночных огней. И только ветру подпевая, Отринуть стыд, отринуть страх, Стереть долой переживанья, Что давят душу в городах. И жизнь, быть может, подытожить, И разглядеть свою судьбу. Ты скажешь мне, что я ничтожен, И я пойму.

В свете лунных глаз Кого я вижу в поздний час? Мадам, ужель вы снова с нами? О, этот свет лучистых глаз Рождает в сердце пламя! Простите, что спрошу без такта, Но где вы шлялись столько лет? Ведь было нам большой утратой Не видеть ваш лучистый свет. Ах, вас телега подвела? Ну что ж, бывает в наше время. Телега – ось сплошного зла, Но не для всех и не со всеми. Но мы вам рады, чёрт возьми! Так рады, что стихи сплетаем И в свете ваших лунных глаз Взлетаем.

Про юриста У юриста хорошо, Завтраками кормит. Дом его – культурный шок, С видом на ротонду. Там писатели, чтецы – Цвет литературы. Золотые бубенцы Мировой культуры. Жанры, темы и дела – Всё переплелось. Там живая красота, Вера и любовь. Ну а вечером медведь Вам под дудку спляшет. На ночь глядя скажет: «Спи!» И рукой помашет.

Только ты и только я Все мертвы, лишь ты и я На краю озёрной глади. Все мертвы, мертва земля, Что дарила нам объятья. Никого и ничего, Только шелест вод прибрежных. А ведь было хорошо, Где жива была надежда. Где сулил нам обещанья Горизонт грядущих лет, Где неведомы страданья, И душа не знала бед. Там лишь день сменялся ночью, И улыбчивый июнь. Там мы были непорочны: Ты юна, и я был юн. Время образы стирает. Все мертвы, мертва земля. У озёрного у края Только ты и только я.

Егеря Я опять остался, не ушёл. Как бы вы, друзья, меня ни звали. С вами мне душою хорошо, С вами нет условий и морали. Но не время, рано для меня. Сотни строк мне встали в горле комом. Вы уже меня, как егеря, Гоните по тропам незнакомым. Неужель меня заполучить Вы себе хотите как трофеем? Полно вам, ребята, гомонить, Я ещё не нагулялся в этом теле. Память чту, закон не нарушаю... Скучно вам там, что ли, без меня? Но опять, опять меня позвали И погнали, словно егеря. Ну уж нет, бегу, ломая ноги, Сердца стук как молотом в ушах. С вами мне пока не по дороге, Вы остались памятью в веках. Лет так через сорок приходите, В день, когда зайдёт моя заря. Там уже ломайте и крутите, Как лесного зверя егеря.

Четвёртый месяц зимы В четвёртом месяце зимы Немного теплится надежда, Что снег сойдёт, растают льды И вновь на свет взойдёт подснежник, Что лютым бурям уж не петь И не играть на чувствах мира, Но остаётся лишь смотреть, Как мир сгибается под силой. И тут укор календарю, Ведь март — весна, чего тут мыслить, А март спокойно февралю Махнёт зарядом в снежных высях. И вот весна уж не весна, А продолжение мучений, И разобьются все слова, И вновь терзанья и сомненья: А будет ли душе тепло, А зацветёт ли куст сирени, А может, так всё и должно — Тропить сугробы до апреля? Хитрюга март февраль обнимет, Лишь улыбнувшись в женский день, А мы дождёмся терпеливо Лучистый, солнечный апрель.

Прощёное Воскресенье Нет даже повода меня простить, Как нету повода весне не быть желанной. И вечная дилемма «быть — не быть» Терзает полупьяное сознанье. Не от людей прощенье, но от Бога, Ведь всё уже давно предрешено. И в книге вечности прописана дорога, А обойти всё это не дано. В единый день мы просим ежегодно Простить, но слышим водопад дежурных фраз. А искренности там, увы, немного, Ведь все грехи не смоются за раз. Лишь Суд Всевышний взвесит наши чаши, Разделит жизнь на сотни разных дел. И станет вдруг тебе немного страшно, Что всё ж покаяться когда-то не успел.