Моя поэзия. (Люборацкий Аркадий)

1812 год. Письмо (Часть 4) И снова день унылый и постылый, И счёт потерян, сколь уже я здесь, Но нашей встречи миг неповторимый Стучит в груди биеньем двух сердец. Я знаю, вы устали ждать и верить, Но что поделать, подлая война... Так выпало на нашем поколеньи, И этот крест мы пронесём сполна. Отечество томится, люди гибнут, Но всё ж есть место искренней любви, Лишь силы войск уйти врага сподвигнут Туда, где остывает свет зари. За то, что так пишу, не знаю право, Какие пытки завтра будут ждать, Но дни без вас — чудовищная яма, А веру никому не отобрать. Лишив меня моей единой жизни, Не сможет враг Отечество сломить, Я не тянусь в простор небесной выси, Но честь мне не позволит отступить. Я вам пишу, не ведая, что дале... Я вам пишу, поймёте ль вы меня? Я радуюсь, что чувства не пропали, Я радуюсь и, искренне любя, Читаю ваши письма, видя в строчках Следы от слёз, а значит, всё не зря! Устами обожгу ваш ровный почерк, Теплом, согретый, вашего огня. Искренне ваш Александр.

1812 год. Письмо (Часть 3) Пишу письмо, ах, право, всё не ново. Но кто бы знал, что так вот всё пойдёт? Слова томятся, зная, что не скоро До их прочтенья очередь дойдёт. Но я пишу, надеждою хранима, Но я пишу, хоть выше моих сил, И слёзы капают на лист неторопливо, Мгновенно остужая жаркий пыл. Вы живы, знаю, друг мой ненаглядный, Вы живы, остальное всё вода. И ныне я у вас прошу пощады, Уйдёт ненастье, сгинет суета. Вернитесь, умоляю, заклинаю, И так прошу, как воздуха глоток, Поверьте, здесь без вас я погибаю, И вновь пишу, и снова я мараю Бумагу неуёмной волей строк. Но где взять силы, волю и терпенье, Чтоб не сойти мне с ясности ума, И телу чтоб пришло отдохновенье, Ах, что пишу, не знаю и сама. Уж поздний час, и путаются мысли, И сил писать уж не достать рукам. Мой милый Александр, бойтесь выси, Не след тянуться ветру к небесам. Я буду здесь, как прежде, дни считая, Как прежде, верить искренне, любя. Письмо моё, как птица, улетает Туда, где вы живёте без меня. Ваша Мари

Обиделся Ах, оставьте вы меня, Что вам жить чужою болью? В ярком пламени огня Я сгорел, но я не сломлен. Надышался пустотой, Разорвав стальные цепи. Вы смеялись надо мной И душили словом терпким. Ваша спесь, как меч калёный, Болью жгла мою натуру. В жизнь когда я был влюблённый, Просыпаясь в день понурый. Но спасибо, научили Равнодушию и злости. Но спасибо, что глотали Вы на мне чужие кости. Ну а я, как агнец малый, Рад был мнимым приключеньям. Не снискал ни дней, ни славы, Уплывая по теченью. И чем дальше, тем понятней, Что игрушкой был для вас. Оттого ль теперь приятней Из утробы слышать глас? Оттого ль теперь по жилам Не вода — огонь течёт? Оттого ль меня вскружило, Что сведу я с вами счёт? Ах, оставьте, уходите, Нам теперь не по пути. Я закрыл свою обитель, Вам меня не провести. Я замазал едкой жижей Двери, окна и углы, Чтобы вас сто лет не слышать И не быть таким, как вы. (стих – чистая фантазия, ни о ком, и ни кому)

Эхо будущего Отмотай назад, что прожил, И пойми, а смог бы ты Жить в далёком этом прошлом Без привычной суеты? Только знать, что будет после, Чем окончится маршрут, Слышать стен многоголосье, Разделяя «там» и «тут». Вот была бы верно скука, Зная миг, где упадёшь, Вот была бы злая мука, Где был рубль, там будет грош. Обесценятся надежды, И мечты сойдут на нет. Лучше жить уж как и прежде И не знать грядущих лет. Ну а если разобраться, То, конечно бы, ага. Жизнь раскрасить новой краской, Разделяя берега. Где упал, там подстелил бы, Где любил — звезду с небес, Где летал — по ветру крылья, Где не надо — там не лезь. Вот бы было интересно, Вот бы было хорошо. Напридумал околесиц, Самому теперь смешно.

За крайней станцией Как хочется счастья побольше, Не в смысле размером, а в смысле «толпой», И яду графин, да по-горше, Чтоб жизнь не казалась такой уж простой. И сесть, может быть, в электричку, Уехать до «крайней» и дальше бежать, Чтоб всё, что мне было привычно, Хоть как-то пытаться с души оторвать. Хоть как-то всё прошлое выжечь. Зачем? Самому бы понять. Ведь не был я жизнью обижен, Пытался всё сам постигать. На кой же тогда эти трели, Что сверлят и душат меня? Корабль не чувствует мели, Идёт в горизонт от ушедшего дня. Но есть в этом что-то такое, Что хочется выть и кричать. И пёс его знает, доколе... Придётся ль когда-то узнать?

Театральная сцена Она забыла, как это — быть нужной, Оваций бурных радостный момент, Когда театр Мельпомене служит, И этот яркий нестерпимый свет. Она уже не вспомнит гул литавров, Как в оркестровой яме жизнь кипит, Она уже не вспомнит балаганы, Что выходили под огонь софит, Величие дворцов и серость кухонь, Как короли здесь кланялись толпе, И то, как в зале умирали звуки, Когда висела жизнь на волоске. О, сколько поколений здесь сменилось, О, сколько звёзд небесных родилось, И лишь огонь явил свою немилость, Когда от взрыва пламя разожглось, Когда снаряды рвали эти стены, В которых Муза больше не живёт, Когда гудели от огня портьеры, Трещал в огне паркета перелёт. Но кто-то скажет: «Нет, так не бывает, Искусство вечно, жизнь вернёт своё»... И вновь артист оваций возжелает, Не посрамив истории её. И будет зритель радостно ликуя Встречать всё тех же славных королей, Не умерли здесь вехи, но уснули, Уснули в ожиданьи светлых дней. Когда-нибудь и стены восстановят, И оживут кулисы и партер, Тогда театр двери вновь откроет В привычном духе, на привычный всем манер.

Белый город Засыпает город, засыпаемый снегом, Не видя ни снов, ни чего-то ещё, Пристанищем став, неизбежным ночлегом Для тех, кто попал в злые сети его. Для тех, кто хотел проскочить мимоходом, Уставших, но знающих цену себе. И только сейчас перед этим порогом Приходится нож прятать вдруг в рукаве. Но сталь бесполезна, а тьма неподкупна, И шанс не велик быть таким же, как был. И город тебя словно манит как будто, Как будто бы в гости тебя пригласил. Здесь только инстинкты способны стать другом, Иначе души не оставит следа. Всё высосет город, наполнив испугом, Сердца, в коих тьму поселив навсегда. Засыпанный снегом, он бел и невинен, Как кажется путнику с первого взгляда. Но только преследуют тени немые, И путник не чувствует сладкого яда. И путник уже остывает в желаньях Кого-то любить и о чём-то мечтать. И жизнь протекает в ужасных страданьях, Не в силах уже яркий свет отыскать. Тебе посчастливилось мимо проехать? Промчаться на скорости, взвесь вздыбив вверх? Вновь падает снег на гнилую поверхность, Коварную сущность скрывая от всех. Но сколько таких? Да, увы, единицы, Кто смог свою душу себе сохранить. Но город растёт, расширяя границы, Пленённых в себе продолжая томить. Не держит он только пустых оболочек, С кого всё, что было, уже поглотил. И бродят по миру они мимо строчек, Не зная любви и не видя судьбы.

Там, в будущем А помнишь, у нас были дети Там, в будущем, годы спустя, И были мгновения эти Прекрасны, как утром заря. А помнишь, как нас волновало, Какою мы будем семьёй, Как будто бы ты это знала, Как будто бы я жил тобой. Мы прожили годы не ссорясь Там, в будущем, помнишь ли ты, И время водою по пояс Не сможет смыть эти следы. Не сможет и ветер развеять Любви, что была там у нас, Ведь мы в это сами поверив, Писали свой вечный рассказ. Там, в будущем, мир наш нетленный Не смажет тень нового дня, Там наши прекрасные дети, Там ты и, конечно же, я.

Последний поэт Никого, только стены да грязь. Время, словно водою струясь, Тянет в бездну, а что там потом? И хватаю я воздух раззявленным ртом. Чернота, пустота в никуда... Опустели, увы, города, Те, в которых сплетались стихи, Добрых сказок виднелись шаги. Всё исчезло, пропало бесследно. Где, с какой стороны ждать рассвета? Ни с какой. Надышаться б мечтой. Только нету мечты, и напрасны труды. Отголосок всё той же немой пустоты, Цвета той же рябой черноты. Всё вот так и никак, нету рифмы в словах, Нету жизни поэзии, в этих стенах. Нету света, лишь стены да грязь. И чего-то тупая боязнь, Сквернословье да вычурный слог. Словно пёс, я повычешу блох, Вжарю рифмой и добрым стихом. Но потом.

Через сто веков Скажу ли я когда-нибудь «люблю»? Кто знает, как там будут дальше. Тихонько, аккуратно на краю Стою я после подлости и фальши. Когда в лицо лучисто улыбаясь, Ты за спиною прячешь острый нож, Неискренне руки моей касаясь И в действиях своих не сомневаясь, Ты просто, как весенний снег, уйдёшь. И, как осенний дождь, ты будешь плакать Потом, когда-нибудь, но только не сейчас, Когда на сто веков мы расставались, Когда уж не осталось вовсе нас. Но сто веков промчатся как мгновенье, От боли не оставив и следа, И ты, прочтя моё стихотворенье, Прижмёшь листок к волнительным устам. И поцелуями покроешь эти строчки, Невольно капая слезинками на них, И лишь дойдя до самой крайней точки, Швырнёшь в огонь, не сожалея ни на миг.

Орхидея Ты цветок, ну а я вольный ветер, Что колышет таких же, как ты. Ты живёшь в своём собственном лете, Мне же нравится холод зимы. Рыхлый снег в хороводе завьюжив, Я танцую средь белых огней. На стекле белой россыпью кружев Для тебя нарисую апрель. И как будто бы ты ненароком С подоконника тихо кивнёшь. Между нами преграда из стёкол, Ну а лето твоё — это ложь. Ты не знаешь, как запах дурманит Одожделой весенней травы. Как на озере утром ранним Можно петь в тон волненья воды. Ты живёшь в своём собственном лете, Ты в придуманном мире одна. Но я всё же тебя приметил За прозрачною плёнкой окна. Я увижу, как ты зацветаешь, Ты увидишь, как я шалю. Ты меня так открыто желаешь, Я же просто тихонько люблю.

Устал. Я устал сохранять свои чувства Там, где быть их уже не должно. Я устал улыбаться прилюдно, Разбиваясь о самое дно. Всё, что было в душе, зачерствело, Стало каменным вдруг сухарем. Видно, что-то не так в жизни сделал, Где-то перестарался с огнём. Где-то, может, пылал слишком ярко, Ненавистным стал, скучным тебе. Мне тех дней ну ни капли не жалко, Сам сгорел же в своём же огне. Ну а может, всё было баналью, И впустую я просто истлел. Я устал двигать стены моралью, Я устал быть с тобой не у дел. Что живое, то будет живое, Что угасло, того не вернуть. Сыплю рану я едкою солью, Всё пытаясь себя обмануть. Не найдёшь ты во мне идеала, Коль захочешь найти идеал. Просто-напросто ты устала, Как и я нестерпимо устал.